Создатели монстров

– Теперь спрашиваете, к чему эти кружки? Все просто: огонь ведется исключительно по целям с обеих сторон. Каждому подразделению для прицеливания указана конкретная группа противника, расположенная напротив. При этом каждый солдат сосредоточен на единственной круглой мишени, предписанной к поражению. За попадание в цель дается награда в виде добавочных пайков, а за попадание… ох, я чуть не сказал в человека… виновный строго карается. При такой системе боец привыкает к свисту пуль у самой головы, а процент убыли сравнительно с достигаемым результатом очень невелик. Право, жаль, что этого метода обучения нельзя ввести в обыкновенных войсках в Европе

[22]

[Авторитетами в царской армии в России (и в Германии) неоднократно выдвигалась идея применения на маневрах боевых патронов. В этом смысле ученые генералы смотрели на русских солдат приблизительно так, как смотрел на гориллоидов Ленуар. – Прим. автора.]

… Впрочем, постойте, – Ленуар повернулся влево, внимательно всматриваясь в даль. – Вот вам пример того, что такое обучение далеко не вполне безопасно…

Глава 12. Смерть гориллоида

С той стороны, откуда шла атака, медленно двигались три гориллоида, с усилием тащившие раненого или убитого товарища. Ленуар пошел к ним навстречу. Носильщики положили на землю трепетавшее тело, и Ильин уже вплотную мог рассмотреть умирающего.

Тонкая струйка крови стекала с простреленной мохнатой груди, голова была сильно отогнута назад и в сторону, кровавая пена с прерывистым хрипом выбивалась между оскаленными и крепко сжатыми зубами. Все тело гиганта билось мелкой дрожью, и одна нога периодически с силой сгибалась и снова распрямлялась в колене.

Ленуар сделал знак, и двое гориллоидов бесцеремонно повернули набок умирающего. Капитан нахмурился:

– Угодила в спину, возле лопатки. Вполне горизонтальное попадание. И на таком расстоянии от мишени! Черт знает, какой безобразный промах!

Ленуар коротко и властно передал какое-то приказание неотступно следовавшему за ним гориллоиду с саблей через плечо. Потом обернулся к Ильину:

– За такой промах, да еще и со стороны старого солдата, виновный получит самую основательную в своей жизни порку. Ну, а с этим парнем как будто бы сейчас все будет окончено.

Хрип умирающего делался все медленнее и глубже. Может быть, с полминуты тело оставалось неподвижным, только часто дрожали длинные пальцы на ногах, потом он вдруг весь изогнулся червем, широко открыл рот и с той же стремительностью снова выпрямился.

Еще пару раз предсмертная судорога встряхнула тело гиганта, а затем его согнутые конечности медленно выпрямились и остались неподвижными.

– Профессор Кроз на днях говорил мне, – приветливо и спокойно, как и всегда, сказал Ленуар, – что ему были бы нужны сейчас определенные железы молодого гориллоида. Вот как раз подходящий случай, и у вас будет совершенно свежий препарат, мсье Ильин. Думаю, что Кроз будет доволен, если получит тело еще теплым. Я дам распоряжение немедленно отвезти его к лаборатории, а вы, очевидно, уже устроите все остальное.

– Я… не могу… – взволнованно произнес Ильин.

Он почувствовал, что внутри у него все дрожит, и мутная волна отвращения и ужаса поднимается к горлу.

Ленуар выглядел совсем таким же, как тогда за обеденным столом у Кроза, та же любезная и детски наивная улыбка сияла на его лице – и было в этом что-то нечеловечески жуткое.

– Почему?.. – Капитан широко открыл глаза, недоуменно глядя на своего собеседника. – Неужели эта маленькая история произвела на вас такое впечатление?

Ильин почувствовал, что кровь прилила к лицу, и голос его зазвенел возмущением.

– Я не понимаю, – резко сказал он, – как вы можете так говорить через несколько секунд после смерти только что бившегося перед вами в агонии человека! Если бы я был причиной этого, то…

– Человека?! – Ленуар даже отступил на шаг назад, так его поразило это выражение. – Да бог с вами, какой же это человек? Право, как вам не стыдно, мсье Ильин! Судя по вашим плечам и фигуре, я думал, у вас более крепкие нервы… Жаль, конечно, хороший экземпляр – из него вышел бы приличный солдат. Но ничего не поделаешь. Все равно ведь без этого не обойдешься… Ну, а теперь идемте домой.

Капитан направился к воротам, и не успели они еще подойти к опушке кустарника, как сзади раздался отчаянный, звучавший нестерпимой болью вопль. Это уже не был рык грозной разъяренной гориллы – скорее уж, визг избиваемой собаки.

Ильин невольно оглянулся, но ничего не спросил. Он понимал – это кричал виновник происшествия, которого наказывали за неудачный выстрел.

Глава 13. Оккультизм, фашизм и новая дружба

Следующая неделя прошла буднично и монотонно. Кроз наведывался по нескольку раз в день, чтобы смотреть, как идет работа, и немедленно забирал готовые микроснимки.

Ильин и вообще был человек редкой работоспособности. Теперь же на новом месте и в такой необычайной обстановке он чувствовал, что нужно сразу же себя зарекомендовать, и поэтому не выходил из лаборатории, случалось, до самой ночи. Вечером его порой тянуло зайти к Ленуару, но какое-то смутное, неоформленное чувство восставало против этого.

С Ахматовым приходилось встречаться ежедневно, и как-то раз Ильин просидел у него весь вечер. Обе комнаты Ахматова сияли удивительной чистотой. Книги в шкафах и на полках и даже письменные принадлежности на столе были разложены в таком образцовом порядке, что Ильин полушутя-полусерьезно спросил, пользуется ли ими хозяин или держит специально напоказ.

Библиотека у Ахматова, по большей части из его собственных книг, оказалась очень большой, но весьма своеобразной по подбору. Одна стена рабочего кабинета была занята литературой по железам внутренней секреции (в этой области Ахматов, несмотря на его молодость, являлся уже крупным специалистом); на противоположной стороне два больших шкафа были заняты исключительно книгами по оккультизму на всех языках, включая латинский и древнееврейский (ими Ахматов владел свободно).

Напротив стола висел на стене большой в черной раме портрет Муссолини.

Несмотря на свой преувеличенно элегантный костюм, Ахматов оказался типичным книжным червем, и говорить с ним о чем-либо, кроме внутренней секреции и оккультизма, было трудно. Был момент, когда Ильина крепко тянуло за язык спросить, о чем Ахматов может разговаривать в обществе в принципе, но вспомнились глаза, какими тот смотрел украдкой на мадам Ленуар, – и стало жалко нажать на больное, должно быть, место.