Страница 18 из 317
Когда я проснулся, было уже совсем светло. Какое-то время я продолжал лежать без движения, уставившись в потолок. Я увидел, что балки его были сделаны из корабельного леса. Повернув голову, я обратил внимание, что на столе стояла приготовленная для меня еда. Я почувствовал голод и собрался было вылезти из гамака, как он сам весьма любезно предупредил мое намерение – перевернулся и вывалил меня на пол. Я упал на четвереньки.
Поднявшись на ноги, я сел за стол. В моей тяжелой голове крутились весьма смутные воспоминания о происшествии накануне. Утренний ветерок приятно вливался в не закрытое стеклом окно и вместе с вкусным завтраком навевал мысли об отдыхе в тропическом раю.
Позади меня внутренняя дверь, ведущая во двор, распахнулась. Я обернулся и увидел Монтгомери.
– Как поживаете? – спросил он. – Я вот страшно занят. – Он тотчас же захлопнул дверь, но я заметил немного погодя, что он забыл ее запереть.
Мне невольно припомнилось вчерашнее выражение его лица, а вместе с ним воскрес в памяти и весь инцидент. Вспоминая пережитый ужас, я услышал крик. На этот раз кричала не пума. Я опустил руку с поднесенным ко рту куском и прислушался. Царила полнейшая тишина, прерываемая только шепотом бриза. Я подумал, что это мне только послышалось.
После длинной паузы я снова принялся за еду, все еще внимательно прислушиваясь. Немного погодя донесся новый крик, тихий и слабый. Я так и замер на месте. Он потряс меня сильнее, чем все вопли, слышанные до сих пор. На этот раз не могло быть ошибки в характере этих слабых, прерывистых звуков, не было никакого сомнения в их природе: это был стон, прерываемый рыданиями и мучительными вздохами. Это уже не было животное. Это было терзаемое
человеческое существо
. Поняв это, я вскочил на ноги и, в три прыжка очутившись на противоположной стороне комнаты, схватился за ручку двери, выходившей во двор, и широко распахнул ее.
– Прендик, дружище, стойте! – крикнул вдруг выросший передо мной Монтгомери.
Испуганная собака залаяла и зарычала. В раковине, стоявшей у порога, скопилась алая кровь – яркая и вместе с тем темная. По обонянию ударил специфический запах карболовой кислоты. Далее сквозь открытую дверь в неясной полутьме я увидел что-то привязанное к какому-то станку – все изрезанное, окровавленное и забинтованное. И над этим страждущим куском мяса, замывая кровь, показался старик Моро – седой, угрюмый и кошмарный.
В одно мгновение он схватил меня за плечо своей вымазанной рукой, повернул, как ребенка, поднял меня в воздух и яростно швырнул обратно в комнату. Я упал на пол, больно стукнувшись лопатками и растянувшись во весь рост. Дверь захлопнулась за мной и скрыла от меня пышущее гневом лицо Моро. Я услыхал, как ключ повернулся в замке, и как тут же забормотал укоризненный голос Монтгомери.
– …портить работу целой жизни, – услышал я обрывок фразы старого ученого.
– Он не понимает, в чем дело, – возразил на это Монтгомери и добавил еще что-то, чего я не расслышал.
– Но у меня пока нет времени на это, – произнес Моро.
Остального я опять не разобрал. Я поднялся на ноги и стоял, весь дрожа, полный самых страшных подозрений. «А возможна ли, – думал я, – вивисекция человека?» Этот вопрос блеснул, точно молния, прорвавшаяся сквозь грозовые тучи, и вместе с ним в мой помраченный диким ужасом разум залетела простая мысль:
на этом острове я все время в опасности.
Глава 11. Охота за человеком
Безрассудная надежда на спасение не покинула меня, так как наружная дверь комнаты все еще стояла открытой. Ныне я окончательно убедился, что Моро занимался вивисекцией людей. С самого начала своего прибытия на остров, слыша его имя, я постоянно силился каким-нибудь образом согласовать чрезвычайную уродливость островитян с его мерзкими деяниями; теперь же все становилось кристально ясным. В памяти воскресли его работы о переливании крови. Виденные мною создания – жертвы его гнусных опытов!
С лживым радушием Моро и Монтгомери собирались охранять меня, притупляя мою бдительность дружескими обещаниями; тем легче уготовить мне участь хуже самой смерти – пытки и ужаснейшее унижение, какое только можно представить. Чтобы я, озверевший от невыносимой боли, примкнул к числу остальных уродов на острове – да ни за что!
Я обшарил помещение взглядом в поисках оружия, но не нашел ничего пригодного. Какое-то вдохновение осенило меня свыше. Я перевернул складное кресло и, наступив на одну из его сторон ногой, вырвал из него самый толстый брусок. Случайно вместе с деревом вырвался и гвоздь, прошедший его насквозь; с этим «улучшением» брусок вполне сходил за какой-никакой смертоубийственный инструмент. Все лучше, чем просто дурацкая палочка.
Я услыхал снаружи шум приближающихся шагов, моментально распахнул дверь и увидел совсем близко от себя Монтгомери. Он намеревался запереть наружный выход.
Я поднял свою палку с гвоздем и размахнулся ею, намереваясь ударить его прямо по лицу, но он отскочил назад. С минуту я оставался в нерешительности, потом повернулся и бегом обогнул угол дома.
– Прендик, дружище! – услышал я его удивленное восклицание. – Дружище, вы чего!..
«Еще одна минута, – подумал я, – и он бы запер меня, как кролика для вивисекции». Он показался из-за угла, и я снова услыхал, как он позвал меня:
– Прендик! – Затем он пустился бежать за мной, все время крича мне что-то вслед.
На этот раз наудачу я пустился в северо-восточном направлении, под прямым углом относительно моего вчерашнего пути. Стремглав мчась по берегу, я разок оглянулся назад и увидел, что вместе с Монтгомери был и его слуга. Я с бешеной скоростью пересек откос и cвернул в восточном направлении вдоль долины, с обеих сторон окаймленной тростником. Пробежал я так порядка мили, выбиваясь из сил и слыша, как в груди у меня колотится сердце. Но, увидев, что ни Монтгомери, ни его слуга более не преследуют меня, и чувствуя себя в крайней степени изнеможения, круто повернул назад, где, по моему предположению, был берег, и упал наземь в тени тростников. Там я долго провалялся, боясь шелохнуться и даже подумать о дальнейшем плане действий. Дикий пейзаж вокруг меня расстилался под знойными лучами солнца, настороженный и неподвижный, и я слышал тонкое жужжание успевших учуять меня комаров. Затем до меня донесся однообразно-усыпительный плеск воды – шум бьющейся о берег морской волны.