Страница 14 из 317
– Вздор, – сказал он. – Лично я ничего такого не испытываю. – Он снова принялся за еду. – Мне это и в голову не приходило, – проговорил он, пережевывая кусок. – Сдается мне, матросы на шхуне чувствовали то же самое. Ох, и травили же они беднягу! Вы сами видели, например, как капитан…
Снова раздался жуткий вой пумы, на этот раз еще более страдальческий. Монтгомери выругался. Я уже наполовину решился расспросить его о людях, виденных мною на берегу, но тут бедное животное принялось испускать одно за другим резкие, пронзительные крики.
– Ваши люди на берегу, – все же спросил я его, – что это за этнос?
– Недурные молодцы, не правда ли? – рассеянно ответил он, хмуря брови при каждом новом крике животного.
Я понял, что пытать его бессмысленно.
Снова раздался крик – стократ отчаяннее предыдущих. Монтгомери уставился на меня влажными серыми глазами, постоянно подливая себе виски. При этом он пытался вовлечь меня в спор относительно спиртных напитков; по его мнению, спасением своей жизни я обязан исключительно этому «лекарству». Он, казалось, хотел придать больший вес факту, что я спасся благодаря ему, хотя раньше утверждал, что оценивает поступок достаточно низко, и почестей в свой адрес не просит. Я отвечал ему невпопад, и вскоре наша трапеза была окончена. Безобразный урод с эльфийскими ушами явился убрать со стола, и тогда Монтгомери снова бросил меня одного в комнате. Завтракая со мной, он все время пребывал в состоянии плохо скрываемого раздражения от криков подвергнутой вивисекции пумы. Он упомянул, что «подобные вещи» его «стращают», и оставил меня с явным доказательством правдивости своих слов.
Я сам находил эти крики весьма раздражающими, а по мере того, как приближалось послеобеденное время, они увеличились в интенсивности и глубине. Сначала они были для меня всего лишь мучительны, но их постоянное повторение в конце концов совершенно расстроило меня. Я отбросил в сторону перевод Горация, который пробовал читать, и, сжав кулаки и кусая губы, стал шагать по комнате из угла в угол. В какой-то момент я даже начал затыкать себе уши пальцами, но действие на меня этих криков все увеличивалось. Наконец в них стала звучать такая потусторонняя степень страдания, что я почувствовал себя не в силах больше оставаться в комнате. Я вышел на воздух, в усыпительный жар полуденного солнца и, пройдя главные ворота, снова запертые, повернул за угол ограды.
На воздухе крики звучали еще сильнее.
Казалось, будто все страдание мира сосредоточилось в этих воплях. Я подумал – эта мысль крутилась уже давно, – что если бы точно такое же страдание испытывалось кем-нибудь вблизи меня, но не выражалось бы вовсе звуками, я отнесся бы к нему довольно хладнокровно. Жалость охватывает нас, главным образом, тогда, когда муки облекаются в голос – в звук, терзающий нервы.
Несмотря на яркое сияние солнца в небе и зеленые веера колеблемых свежим морским ветром деревьев, весь мир казался мне мрачным хаосом, полным затуманенных, кровавых призраков. И это видение сохранялось до тех пор, пока я не отошел на расстояние ружейного выстрела от дома с его пестрой оградой.
Глава 9. Нечто из леса
Я пробирался сквозь кустарник, покрывавший холм позади дома, почти не замечая, куда иду. Пройдя мимо густой группы прямоствольных деревьев, я очутился на другой стороне холма. По узкой долине внизу тек ручей. Я остановился, прислушался. Пройденное расстояние (или же густое лиственное убранство деревьев) не пропускало звуки, шедшие из-за забора. Все кругом было тихо. Но вот с легким шорохом выскочил кролик и бросился со всех ног удирать по стелющемуся передо мною склону холма. Постояв немного, я уселся в тени на опушке леса.
Место было красивое. Ручейка было совсем не видать за пышной растительностью его берегов, и только в одном месте треугольной гладью сверкала блестящая поверхность воды. На той стороне, в синеватом тумане, виднелась густая чаща деревьев и ползучих растений, а над ними простиралось все то же ясное голубое небо. Тут и там были разбросаны белые и малиновые сплетения каких-то цветущих вьюнков. Некоторое время взгляд мой блуждал по окрестному пейзажу, но затем мысли мои снова вернулись к странным особенностям слуги Монтгомери. Однако было слишком жарко для усиленных размышлений, и скоро я впал в какое-то полудремотное состояние – нечто среднее между сном и бодрствованием.
Не знаю, через сколько времени меня разбудил шелест зелени на противоположной стороне ручья. Сперва я увидел лишь колеблющиеся верхушки папоротников и тростников. Вдруг на берегу показалось что-то, но что это было – я не мог рассмотреть с первого взгляда. Оно нагнуло голову и принялось пить. Тут только я увидел, что это был человек… но это был человек, ходящий
на четвереньках,
подобно животному!
Он был одет в голубоватую робу. Волосы у него были черные, а тело и лицо – медно-красного цвета. По-видимому, необычайное безобразие было общей чертой всех островитян по соседству с Моро. Я мог даже расслышать, как он втягивал в себя воду.
Я наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть его. Кусочек лавы, отколовшейся от движения моей руки, покатился вниз по откосу. Дикарь с отчетливо виноватым видом вскинул голову – и глаза наши встретились.
Он тотчас же вскочил и какое-то время стоял, вытирая рот неуклюжей рукой и смотря на меня. Ноги его были почти в два раза короче его туловища. Так мы, быть может, с минуту смущенно и неподвижно созерцали друг друга.
Затем, оглянувшись на меня раз или два, он рванулся в кусты, и я услышал, как шум листьев делался все слабее и слабее, пока совершенно не затих где-то вдали. Время от времени островитянин оборачивался и пристально смотрел на меня. Еще долго после того, как он скрылся из виду, я продолжал сидеть, глядя ему вслед. Всю мою дрему точно рукой сняло.
Вздрогнув от шума, раздавшегося позади меня, и резко обернувшись, я увидел белый мелькающий хвост кролика, скрывшегося на вершине откоса. Я вскочил на ноги.
Появление страшного полузвериного существа показало мне, что это безлюдное место может быть обитаемым. Я нервно осмотрелся вокруг себя, жалея о том, что не имею оружия. Тут мне пришла в голову мысль, что только что виденный мной человек был в синеватой одежде, а не нагим, каким подобало быть настоящему троглодиту. Я постарался убедить себя, что, по всей вероятности, он был мирно настроен и что мрачная свирепость его вида мне всего лишь привиделась.