Создатели монстров

Да, вот как правильно! Память перебросила меня на десять лет в прошлое.

Фраза на секунду всплыла у меня в голове, а затем я увидел ее, написанную красными буквами на маленькой брошюрке темно-желтого цвета, от прочтения которой меня бросало в дрожь. Да, теперь я отчетливо все вспомнил. Эта давно забытая брошюра с поразительной ясностью всплыла в моей памяти. Я был тогда еще совсем мальчишкой, а Моро, я полагаю, было около пятидесяти. Он был выдающимся и искусным физиологом, хорошо известным в научных кругах своей необычайной фантазией и грубой прямотой в дискуссиях.

Неужели старик –

тот самый

Моро? Это он описал несколько поразительных случаев переливания крови и, сверх того, прославился выдающимися исследованиями отклонений и аномалий общего развития организма? Это, получается, его блестящую карьеру жирным крестом перечеркнули – да так, что, по сути, выдворили из Англии? Случилось это так: один пронырливый журналист получил доступ в его лабораторию под видом лаборанта, желая предать все увиденное им сенсационной огласке. Благодаря незавидной случайности – если только это взаправду была случайность, – его пасквиль обрел громкую известность. Как раз в день публикации материала из лаборатории Моро сбежала несчастная подопытная собака с ободранной шкурой и другими повреждениями.

Все это произошло в пору, когда ощущался недостаток в скандалах, и ловкий издатель, двоюродный брат коварного подложного лаборанта, обратился к совести всего английского народа: вот что вытворяют эти безумные экспериментаторы, когда на них не смотрят! Уже не в первый раз народная совесть противилась «живодерским методам»; поднялась шумиха, и доктор Моро был попросту изгнан из страны. Быть может, его осудили за дело; но уж той тусклой поддержки, какую ученый нашел у своих собратьев, и показушной холодности со стороны бывших горячих соратников Моро точно не заслуживал.

По объяснениям журналиста, иные его опыты проходили «в условиях бессмысленной и ничем не оправдываемой жестокости». Быть может, он мог бы примириться с обществом, прекратив исследования, однако Моро без всякого колебания решил предпочесть свой труд всему прочему, как поступил бы на его месте всякий, кто хоть раз испытывал безумный научный азарт. Моро был холост, так что ему требовалось стоять лишь за самого себя…

Да, надо полагать, старик с острова –

тот самый

Моро.

Буквально все указывало на это. Внезапно в голове моей все прояснилось, и я понял, для чего предназначались пума и прочие животные, доставленные с остальным багажом в ту закрытую зону позади дома. Странный, слабый, смутно знакомый запах, витавший здесь, вмиг получил ясное определение в моих мыслях: это была характерная антисептическая вонь операционной.

Из-за стенки донеслось рычание пумы и жалобный визг одной из гончих.

Собственно говоря, для всякого научно подкованного человека вивисекция – не такой и ужас, и уж точно не требует атмосферы строжайшей секретности. В результате какого-то странного завихрения мыслей остроконечные уши и светящиеся глаза слуги Монтгомери снова ярко встали перед моим внутренним взором. Я смотрел на расстилавшуюся впереди зеленую морскую даль, пенящуюся под напором свежего ветерка, и странные воспоминания этих нескольких последних дней одно за другим стыковались в моей голове.

Что же могло все это означать? Запретная зона на пустынном острове, Моро – в свое время скандально известный вивисектор, эти искалеченные и обезображенные местные жители – что за этим стоит?..

Глава 8. Крик пумы

Около часу дня мои мысли и подозрения были прерваны приходом Монтгомери. Его странный слуга следовал за ним, неся на подносе хлеб, какие-то овощи и прочую снедь, а еще бутылку виски, кувшин воды, три стакана и три ножа. Я искоса посмотрел на это удивительное существо и увидел, что и оно наблюдает за мной странными бегающими глазами. Монтгомери объявил, что будет завтракать вместе со мной, а Моро слишком занят, чтобы присоединиться к нам.

– Моро? – сказал я. – Мне знакомо это имя.

– Черт побери! – воскликнул он. – И что я за осел, что сказал его вам! Я мог бы раньше подумать об этом. Ну, да все равно, это послужит вам намеком для разъяснения наших тайн. Не хотите ли виски?

– Нет, спасибо. Я, видите ли, вообще не пью.

– Ха, так вы трезвенник? Завидно, завидно! Хотел бы я быть похожим на вас. Ну, тут уж глупо жаловаться на свершившийся факт… Пьянство и сделало меня изгоем. Пьянство и одна весьма туманная ночь. И я счел еще за счастье, когда Моро предложил взять меня с собой. Ирония судьбы…

– Монтгомери, – внезапно прервал я его, как только захлопнулась наружная дверь, – отчего у вашего слуги остроконечные уши?

Монтгомери поперхнулся и с минуту изумленно смотрел на меня с набитым ртом.

– Ос… остроконечные? – переспросил он.

– Да, остроконечные, – ответил я как можно спокойнее, но со стесненным дыханием, – и с тонкой шерстью.

Он преспокойно принялся наливать себе воду и виски.

– Мне всегда казалось, что уши его не видны из-под шапки волос.

– Я увидел их, когда он нагнулся, чтобы поставить на стол присланный вами кофе. А еще его глаза светятся в темноте.

Монтгомери уже пришел в себя от первой неожиданности моего вопроса.

– А я тоже всегда замечал, – спокойно сказал он, слегка шепелявя, – что с его ушами действительно что-то неладно. У него такая, знаете ли, эксцентричная манера прикрывать их волосами. Как же они, говорите, выглядели?

Я был уверен по его виду, что он юлит, но не мог прямо уличить его во лжи.

– Они остроконечны, – повторил я, – невелики и укрыты шерстью, прямо-таки заросли ей. Да и весь этот тип – одно из самых странных существ, какое я когда-либо видел в жизни.

Резкий, хриплый, животный крик страдания донесся до нас из-за находящейся позади ограды. По его глубине и силе можно было понять, что кричит пума.

От моих глаз не укрылось, как Монтгомери вздрогнул.

– Вот как? – вопросительно произнес он.

– Откуда вы его взяли?

– Он из Сан-Франциско. Действительно, он безобразен. Какой-то полупомешанный. Не могу хорошенько припомнить, откуда он. Но я свыкся с ним. Мы оба привыкли один к другому. Чем же он так поразил вас?

– Он весь какой-то противоестественный, – сказал я. – В нем есть что-то особенное… Не примите меня за привереду, но его присутствие инициирует во мне некое отторжение – инстинктивное отвращение, будто я вляпался в какую-то грязь.

Слушая меня, Монтгомери перестал есть.