Страница 135 из 317
– Неужели возможно то, о чем вы болтаете? И все это можно будет сделать, даже не оскорбляя законы! Горе вам, если вы кормите нас пустыми обещаниями! – Так говорили Цюллингеру в управлении народонаселения. При этом говорившие ухмылялись, так как опыт все-таки мог быть сделан. Цюллингер был смещен со своего поста и под угрозой ужасных наказаний должен был присягнуть свято хранить тайну. Известный смекалкой заводчик Кноббе увез тайного советничка вместе с тремя его двоюродными сестрами в закрытой карете к себе, построил по планам Цюллингера возле своего завода особое здание, затем (уже по собственному плану) запер его туда и там, в этом здании, изолировал от всего внешнего мира. В таких условиях Цюллингер работал уже третий год. Предварительные опыты удались вполне. Идея Цюллингера охватывала сущность вещей в целом, ибо он был врагом полумер. Если народ не желал плодиться по собственному желанию, то нужно было прибегнуть к фабричной политике производства народонаселения.
Цюллингер начал свои опыты с мышей. Добиться развития яйцеклетки вне мышиного тела не представлялось особенным фокусом при той высоте, где стояло исследование белков в Сверхгермании. В конце концов, почему не могла мышиная матка, вложенная в известную машину, произвести на свет молодых мышат?
Цюллингер разрезал матку мыши на сто кусков, дал кускам вырасти до нормальной величины в уже испытанной питательной жидкости, проделал эту же операцию с мышиным яичником и предоставил своим двоюродным сестрам, как слишком хлопотливую для себя заботу, пересаживать мягкие яйца из яичника в матку. Оплодотворение при помощи обработанных вышеупомянутым образом мужских органов, как занятие более легкое, он взял на себя.
– Как прогресс? – спросил сверхгерманец Кноббе.
– С вашего милостивого разрешения, – ответил не без гордости Цюллингер, – я мог бы обеспечить весь мир безусловно жизнеспособными мышами.
– Благодарю, – ответил Кноббе. – Теперь приступайте к самому главному.
– Остается только кастрировать самого сильного и здорового мужчину из народа и у такой же женщины изъять яйцеклетки.
Просьба была удовлетворена. Советник здравоохранения, сверхгерманец Кирилейзон, устроил себе из этого забаву и развлечение. Медицина была привилегией сверхгерманцев точно так же, как право, богословие и филология (сведенная к очищению сверхгерманского языка от иностранных слов). Правда, сначала поднимались голоса за то, чтобы свалить медицину на полукровок. Но среди старых врачей было очень много приверженцев истинно немецкой народной отечественной партии. Кроме того, многие из них отличились во время войны своим умением драть шкуру с солдат, так что, в конце концов, медицину все-таки пришлось включить в число сверхгерманских наук.
К этому времени начались всевозможные затруднения, которые Цюллингер предвидел лишь отчасти. Человеческие органы оказывали куда больше сопротивления, чем мышиные. Процесс созревания, невзирая на все ускоряющие средства, протекал слишком медленно. Впрочем, это препятствие было не из самых важных. Имелось ведь еще достаточное количество сильных и здоровых женщин, которым из человеколюбия удалили только один яичник, так что это не принесло им особенного вреда.
Гораздо хуже было то, что процесс развития, протекавший вполне закономерно, в итоге привел к совершенно никчемным, смешным и даже чудовищным результатам. Первые опыты дали только огромные, покрытые кожей и волосами комья, прорезанные роговыми наростами и полусгнившими зубами. Запах, издаваемый ими, дюжину немых ассистентов Цюллингера попросту извел, а его самого уложил в постель. Советник здравоохранения Кирилейзон явился в противогазе.
– Что это за ерунда у вас вышла? Клянусь свиной похлебкой! У вас получились, друг вы наш ученый, гангренозные образования, а не люди. Слабо, Цюллингер! Совсем слабо!
Кноббе испытывал желание швырнуть несчастного изобретателя вместе со всем его вонючим выводком в газовую печь. Он попросил совета у Кирилейзона.
– Оставьте парня в покое, герр Кноббе, – сказал тот миролюбиво. – Все внешнее, то есть кожа, волосы и зубы, у него готово. Посмотрим, сумеет ли он наполнить этакое добро внутренним содержанием.
Цюллингер лихорадочно продолжал работать: не столько из-за страха перед своими мучителями, сколько из-за мелькнувшей перед ним возможности удовлетворить ненависть к человечеству. Это была смутная и неосознанная надежда, но она согревала ему сердце и закаляла мозг. Его пыл делался реально сверхчеловеческим, а работоспособность – прямо-таки устрашающей. Цюллингер был близок к тому, чтобы окончательно изнурить себя. Он изобрел новый вид питательной среды, куда с кожей и покровами уложил растущий плод, затем он разостлал в среде особые пластические подстилки из надхрящевой оболочки, дабы предупредить пролежни; позаботился об особой, гениально изобретенной вентиляции; не упустил решительно ничего из виду и… преуспел.
Плодом всех этих трудов явилась первая серия прекрасно сложенных и невероятно здоровых младенцев. Более того, Цюллингер сделал так, что эмбриональный период длился всего пять месяцев, и, в конце концов, он смело смог пообещать господину сверхгерманцу Кноббе добиться еще большего ускорения процесса.
– Хорошо, – сказал Кноббе, взглянув на сосавших пальцы больших красноватых лялек. – Впрочем, что же мы будем с ними делать? Не ждать же нам двадцать лет, покуда наконец они сделаются работоспособными. Подумали ли вы об этом, герр головастик?
Но об этом затруднении Цюллингер еще не думал. Дети были вынуты из инкубатора, очищены от среды и в дальнейшем не представлялось ничего другого, как оставить их расти нормальным образом. Кноббе хотя и бранился, но все-таки должен был признать – ученый сдержал обещание, но он не видел зазорным требовать от советничка еще больших успехов.
– На этот раз я прощаю вам этих сосунов, пачкун вы этакий! Только с тем условием, что на следующий раз вы доставите мне товар, годный для употребления.
– Слушаюсь, ваша милость!