Страница 39 из 66
Глава 13
Псих, колдунья и светодиодный фонарь
Неожиданные холода, случившиеся накануне, слегка подморозили землю, отчего каждый шаг Лукки отдавался глухим, но отчетливым звуком. Если бы не многочисленные густые деревья, возможно, она бы услышала эхо. Однако эхо раздавалось лишь в ее голове от нарастающего сердцебиения.
«И чего я так взволнована?»
– мысленно начала она разговор: была у нее привычка разговаривать сама с собой, как с маленькой девочкой. К слову, в этом Лукка никогда и никому не признавалась, так как считала чем-то постыдным. Обычно это звучало примерно так:
– Все в порядке, мы с тобой, моя хорошая, просто преодолеваем страхи! А преодолевать страхи – это ужасно полезно!
Так и тут, проходя мимо уже знакомых, но оттого не менее жутковатых деревьев, скрюченных временем и пытающихся коснуться болотистой поверхности когда-то живописных озер, она повторяла:
–
Преодолевать страхи – это ужасно полезно! Представляешь, какие мы молодцы, что идем за ответами. Ведь это важно – стремиться к правде…
– не ведая что несет, все же продолжала Лукка.
Наконец на горизонте показался дом сестер Клик, все такая же старая развалюха, но удивительно гармонично вписанная в местную природу.
Девушка ускорила шаг – так ей казалось, что она действует бесстрашнее, чем могло показаться на первый взгляд. Дверь, как ни странно, осталась в том же положении, в котором они с Фраем оставили ее в прошлый раз, – слегка приоткрытой. А потому Лукка отчетливо разглядела небольших размеров лужу прямо у порога. Видимо, налетевший ночью снег растаял и так и остался в виде мокрого воспоминания о былом.
Предусмотрительно захватив фонарик, более мощный, чем вспышка на ее старом смартфоне, она достала его и включила. Яркий круг холодного цвета устремился на дальнюю стену домика. Повозившись с ползунком, девушка все же перенастроила оттенок света на более теплый. И хоть это было бессмысленно, так ей стало уютнее, если понятие уюта вообще можно впихнуть в интерьер лачуги и ситуации в целом.
Не делая шагов вперед, она сперва обвела светом фонарика периметр домика. Однако прежде чем направиться к груде деревянных ящиков в углу, взглядом зацепилась за окурок. Лукка присела на корточки и всмотрелась в находку.
– Бумажные салфетки как нельзя кстати выручают меня сегодня весь день. А ведь у меня даже нет насморка, – предприняв попытку для самой же себя разрядить обстановку, пробормотала девушка, выхватывая из кармана салфетку и поднимая с пола окурок. Долго рассматривать не пришлось – бежевые миллиметры оставшейся части бывшей сигареты и коричневый фильтр с окантовкой из золотистой фольгированной бумаги. Такие она уже видела, и не раз. – Фрай… – вынесла вердикт Лукка и закрыла глаза.
«Так, ладно…
– вновь завелся активный мыслительный процесс. –
Ну, этот окурок он мог бросить и вчера, когда встретил меня в этом доме, прежде чем мы пошли в бар…»
Она открыла глаза, вновь огляделась и увидела еще окурки, десятки таких же.
– Не выкурил же он всю пачку за вчера! – наконец повысила голос девушка и встала в полный рост.
«Неужели…
– снова пронеслось в ее голове. –
Нет… Он не мог! Точнее, он мог, но он бы не стал! У него и так много работы на переправе! Зачем ему еще кто-то в качестве объекта перевозки…»
– Лукка аккуратно старалась даже в мыслях обходить слово «убийство».
Мог ли Харон превысить свои полномочия и убить, пусть и не человека? Или же Мария была человеком? А кем она, собственно, была, раз жила так долго?..
– Она должна была отдать ему долг, он сам об этом говорил в первый же день… кхм… ночь, – тихо шептала Лукка, ведя разговор сама с собой. – Но… неужели он может забрать долг
таким
образом? – Она сморщилась, невольно представляя сцену собственной смерти. Вот она идет на работу или же возвращается с нее, и тут к ней подходит Харон и как-нибудь убивает. Причем ее не так волновал способ убийства, как сам факт смерти. А ведь она, Лукка, должна ему, даже если и не просила об одолжении! Ведь не зря она тогда выжила… Или же попросту обошла день смерти под ручку с Фраем и пропустила наиважнейшее событие в жизни – собственную кончину. Причем девушка даже не могла дать себе ответ на вопрос: а виновата ли она в том, что не умерла в тот день? Ведь, по сути, спасать себя она не просила. С другой стороны, о таком обычно не жалеют – осталась жива, ну и прекрасно же!
Неужели он придет и за ней.
Или…
Когда?
Снующие туда-сюда тревожные мысли обуревали Лукку, пока она мерила шагами дом сестер Клик. Наконец ее внимание привлекло что-то сверкающее в одной из деревянных коробок, больше похожих на какой-то нелепый самодел.
Проскрипев половицами, она подошла к груде вещей и посветила фонариком в сторону того, что так привлекло ее взгляд. Среди остальных странных безделушек в виде пучков некрасивых кореньев, различного рода тряпиц и поделок из сучков, издали напоминавших детсадовские рукодельные игрушки, девушка увидела небольшую, примерно пятнадцать на двадцать сантиметров, картину. Поблескивала затертая, но некогда весьма симпатичная рамка, которая обрамляла простым, однако красивым узором старый дагерротип, сделанный, по ощущениям, в начале XIX века.
– 1822 год… – пробормотала Лукка, осматривая заднюю часть рамки. – Ну и пролежала же ты тут… – словно отвечая на немой вопрос фотографии, произнесла она.
На фото была изображена семья из пяти человек. Лукка тут же узнала Беатрис Свампвичфильд – молодую красивую девушку с аккуратно уложенными в замысловатую прическу волосами и тугим корсетом платья. На ее руках сидел ребенок, на первый взгляд, возрастом до года. Сложно было сказать, мальчик это или девочка, так как в те времена всех младенцев одевали по единому стандарту – в милую сорочку с рюшами и не менее милый чепчик. Лукка аккуратно потерла пальцем загрязнившуюся от времени фотографию и обнаружила на ней еще и Марию – тут и гадать не нужно, точно она! Лукка хорошо запомнила лицо этой женщины! А рядом с ней сидела еще одна барышня. Вся ее поза говорила о том, что она словно излишне скромна, чтобы сидеть еще ближе к красоткам по соседству. Однако лица разглядеть не удалось – кто-то давным-давно или же недавно прожег его чем-то типа лучины. И все же девушка теперь точно знала, что, по всей видимости, это и есть та самая третья из рода Свампвичфильдов, Лукреция. И почему ее лицо выжжено? Неужели семейная вражда?