Другой Путь

Удаляемся в чайную комнату. В свете уже не меньше, чем о моей вивисекторской, наслышаны о новой чайной церемонии. Матушка даже своего кофешенка Сиверса присылала перенять. Мог ли я не помочь своему земляку голштинцу? Лично. Карл Ефимович тетушке не просто камердинер, можно сказать – друг, даже ближе Корфа. Такой человек и мне пригодится. Уже пригодился.

После третьей чашки «черного с молоком» отпускаю старика. Иван Андреевич – человек занятой. У него найдется сегодня с кем поговорить на дыбе в Тайной канцелярии.

Да и мне пора.

— Иван Яковлевич, – подзываю своего главного охранителя, тот смущается, но привык, кивает молча, – привезенный Ушаковым станок установили?

— Да, ваше императорское высочество, – рапортует Анучин, – так, как вы и истребовали.

— Все бумаги и о чем оговорено на месте?

— Так точно, не извольте волноваться, – отвечает сержант.

Ага. Не будешь волноваться тут. Лучше сам проверю.

— Тогда, любезный Иван Яковлевич, прошу ко мне в механическую через пять минут Брюммера привести, – говорю вкрадчиво, – спокойно, мол, я посмотреть пригласил.

Анучин кивает, вытягиваясь во фрунт.

— Сам будь за дверью, с пистолем, в окно следи, но уши закрой, – говорю тихо-тихо, чтоб дошло, – если что не так исполнишь, то ты на дыбу следующий. Ты меня знаешь.

Иван сглатывает и кивает. Ну, о чем речь-то – он не поймет, не знает он толком немецкого, но фасон держать надо. Пусть боятся и уважают. Вот Отто его место за гельсингфорсские «геройства» показать нужно. Этот старый бретер еще и за кильские не отчитался. Пора бы и призвать моего иудушку к ответу. И когда это лучше сделать, как не на Антипасху?

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ПОДВАЛ МЕХАНИЧЕСКОЙ МАСТЕРСКОЙ. 10 апреля 1743 года

Я расположился на стуле за верстаком. Анучин привел Отто. Они о чем-то шутили. Начал Иван понимать особенности службы при мне.

— О, Отто, здравствуй. Проходи, посмотри, какую мне игрушку привезли, – «радостно» приветствую я гофмаршала.

Барон удивленно проходит к дыбе.

— А ты, сержант, свободен пока, – бросаю я Анучину.

Иван, как и сговорено, прячется в темном коридоре, оставаясь недалеко от окошка закрытой двери. Молодец. Дело свое знает. И меня здесь всем обеспечил.

Отто не знает, как себя вести. Наш разговор с Ушаковым он слышал. Но зачем здесь он – Отто фон Брюммер, барон и Андреевский кавалер? Ну, не буду томить моего «спасителя».

— Отто, тут мне на днях побратимы писем из полка привезли, – начинаю «издалека», – там обсказаны все грани твоего подвига.

Достаю стопку гербовой бумаги. Света немного. Но то, что это не частные послания, Брюммер видит. Сглатывает.

Вытаскиваю и кладу на верстак заряженный арбалет. У Отто шпаги с собой нет. Хорошо сработал Анучин. Но нож может и быть. Хотя.. куда он в случае чего денется.

Барон бледнеет. Пятится.

— Я тут все их свидетельства свел в кучу и по минутам разложил, – говорю, глядя на Отто.

Между нами еще станки. На них ничего острого и тяжелого нет. Я подготовился. Так что не успеет он на меня броситься.

— А вот, кстати, еще росписи твоих карточных успехов и долгов, – продолжаю давить, – касса моя цела, да в ней столько и нет, откуда дровишки?

— К-к.. какие д-д-ровишки.. – выдавливает из себя Брюммер.

Про дрова я сказал по-русски, но Отто уразумел. Учится, скотина. Ну, слушай тогда дальше.

— Золотые такие, – беру арбалет, поднимаю его, выпаливаю резко: – Французские..

Застыл Отто. Но мечется. Глазки как забегали. Но молчит, тварь. Заклинило.

— Ты не молчи, любезный. Облегчи душу. А то скоро от Ушакова мастер придет – он языки развязывать умеет, вот и дыба есть на месте..

Отто, присев слегка, оглядывается. Крестится. Кажется, созрел фрукт.

Падает. На колени. Сука! Его так труднее достать. Верстак мешает. Встаю.

— Все скажу! Попутал бес! Не губи, батюшка! – скулит старик.

Я начеку, но вижу, что осел.

— Все скажу! Только не говори государыне-матушке!

Понял гад, чем приход мастера из Тайной канцелярии грозит. Но глаза уже не бегают.

— Анучин! – кричу, не отводя от своего гофмаршала глаз. – Ты здесь?

— Здесь, ваше императорское высочество! – кричит Иван.

— Подержи пока этого борова под прицелом!

— Держу уже, цесаревич! – орет не по Уставу лейб-компанец, впрочем, этого казуса ни в одном Уставе нет.

— Ну, Отто, пой, – говорю вкрадчиво. – Анучин, конечно, человек Матушки, но немецкого не понимает. А я понимаю. Так что приступай.

Барон прислоняется к дыбе и начинает «петь». Самозабвенно. Даже, кажется, что исповедуется, во всяком случае душу облегчает. Слушаю, мотаю на ус. Может, и прощу Отто. Ну как прощу, заставлю для меня работу особую делать. Так что пусть прохрюкает кабанчик. А я послушаю.

Пока.