Другой Путь

— Так когда ты ко мне Катю пришлешь? – переходя от искусств и сплетен к делу, спрашивает Елисавета Петровна.

— Ты же знаешь, Матушка, что вольная теперь она, – удивляюсь вопросу, – пригласи, чин дай, я препятствовать не буду.

— Не крути, Петруша, ты ей государь!

Что есть, то есть. О вольной Кате я с согласия Матушки четыре дня как объявил. И не просто о вольной. Я даровал Кате голштинское дворянство и титул. Маленький, но.. В общем теперь моими закупками заведует целая Катарина эдлер фон Прозор. Владетельный я герцог или где?

— Матушка, да ее не держу, – искренне отвечаю, – у нее в Итальянском другой сердечный интерес есть..

— Знаю, я этот интерес, – отмахивается императрица, – так и быть, откомандируют твоего Нартова в твое заведение, но шары флагистоновые он пускать у себя на мызе будет! Опасно это.

— Ну тогда уж ко двору его и Катарину прими, – продолжаю сватать свою бывшую пассию.

Четыре дня как бывшую. Будет ли что в будущем с Екатериной Платоновной, не знаю! Но сейчас нужно рвать связь эту. У меня есть Лина, а у Кати – Степан. И вообще! Остерегаться мне здесь нужно Кать! Кроме крестницы. Так что хочет Матушка – пусть забирает эту.

— Если ты настаиваешь.. – задумчиво тянет тетка Елисавета, – приму, дворянство я ее уже признала и должность определила камер-чи-шенкини.

Щедрая Матушка. Новая должность придворная записана сразу в шестой чин Табели о рангах. Так что Катерина, как примет, будет вровень коллежскому советнику или полковнику. Степан у нее в адъютантах ходить будет. Он вроде и сам не против.

— Спасибо, Матушка, – благодарю искренне, – а Степан?

— Ну если поженятся, то дам я ему камер-юнкера, раз уж ты так просишь, – резюмирует императрица, – ты уж, Петенька, тоже о моих милостях не забудь.

— Разве ж я могу, Матушка, – развожу руками благодарно и удивленно.

Вот же ж! За один променад я уже этой лисе два раза должен.

— Вильгельм Гессен-Кассельский готов свою племянницу Вильгельмину к нам в январе послать, – резко меняет тему Елисавета Петровна.

Твою же мать! Дожал Париж кассельцев! Надо было маркиза Шетарди, сразу как приплыл, удавить.

— Матушка, – взволнованно говорю я, – мы же уже договорились!

— Я сказала только, что Каролина нравится мне, – твердо парирует императрица, – но есть и государственные интересы!

И что теперь делать?

— Матушка, я уже слово дал, – говорю, глядя ей в глаза дерзко, – я люблю Каролину, и никакие другие невесты мне не надобны!

Тетка смотрит на меня, и я вижу смеющиеся огоньки в ее глазах.

— Хорошо, Питер! Любишь ее? Бери!

Склоняю голову перед императрицей.

— Роду она хорошего и не самого влиятельного, мне, по сути, все равно кто из гессенских принцесс будет Екатериной Алексеевной, – рубит она.

— Екатериной Алексеевной? – изумляюсь я.

— Да. В честь матушки моей! Или ты и тут против? – властно произносит тетка с явной угрозой.

Так она еще и передумает. Надо не медлить.

— Конечно, тетушка, это большая честь, – отвечаю с почтением, – нарекать это ваше право..

— Молодец, – веселеет Елисавета, – быть по сему!

Я отмираю окончательно.

— И первенца Павлом назовешь! – забивает как гвоздь Она.

Вот кто меня за язык тянул? Знал же, что, ведая пять слов, нужно остановиться на трех. Торопыга.

— Прекрасное имя, – говорю и кланяюсь ниже. Не зачем ей видеть все, что у меня на лице.

— Вот и прекрасно, ступай, невесте твоей я сама сообщу, – и говорит тетка.

Кланяюсь и ухожу. Главное сделано. А имена – пустое. Я другой. Жена у меня будет другая. А Павла мы воспитаем правильно. Главное, чтоб тетка не забрала. Но здесь у нее и так уже двое морганистических, да еще «племянник» и племянница от Разумовского на воспитание приедут. Мне с Линой тоже сие предстоит. Скорей бы.

Блин, ну и заходы у Лисаветы! Но я тут не власть пока. Потому: юли, терпи и смирись.

И не торопись. А то вместо дела каждый день будут одни разговоры, как наш с ней этот.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. РИЖСКАЯ ГУБЕРНИЯ. КРЕПОСТЬ ДЮНАМЮНДЕ. 22 декабря 1743 года

— Ваше высочество, пора вставать! – настойчивый голос вывел Анну Леопольдовну из сна.

«Что еще? Они так Лизу разбудят».

Бывшая правительница нехотя встала с постели. Она только пришла из детской, покормив грудью Лизу. Три с половиной месяца дочке. Старшей Кате два года с половиной, но она с Юлианой Менгден.

Глаза наконец приспособились. Анна присмотрелась. Новый комендант Орлов собственной персоной!

— Иван Михайлович, что случилось?

Бывшая регентша не гневалась на разбудившего. Да и как ей на него гневаться? Появившийся месяц назад Орлов сделал им некоторые послабления. Они стали чаще гулять. Лизу крестили наконец в гарнизонной церкви. Они с мужем впервые за год наконец увидели отнятого у них в Риге сына. Иван ее не сразу узнал. Потом был рад. Прижался. Но не плакал. Говорил плохо. По-русски.

— Ничего, просто вам пора собираться, – спокойно сказал комендант.

— Куда?

— Вас переводят, ваше высочество. Все уже погружены. Вас не хотели будить.

«Опять? Но как-то иначе все нынче творится..»

Много времени на личные нужды Орлов ей не дал. Как Анна умылась, комендант лично помог ей надеть шубку.

«Отчего такая галантность? К добру ли? Скинули-таки Петрову выблюдицу с чертушкой? Господи, пусть так будет!»

Анна Леопольдовна перекрестилась.

Как и год назад, их ждали возки. Крещенские морозы прошли. Но трубы на двух возках показывали, что они даже будут топиться.

«Видно далеко повезут. Обратно? Откуда взяли. Или нет? Может, Лизка решила их отпустить? Тут же рядом граница».

Все уже были на местах. Менгден радостно махала в одном окне с Катериной. Показала Анне спящую Лизу. Муж сидел в другом возке в недоумении.

«Послал же господь в мужья увальня! Смел Антон, да прост. Да и сама я не львица».

Маунзи вынес на руках одетого Ивана. Тот был плох. Анна рванулась к сыну.

Шедший рядом с врачом солдат чуть ее притормозил.

— Ваше величество, – тихо произнес Майкл Маунзи, – простыл И.. ван, я спустил ему кровь, пусть теперь поспит.

Анна благодарна кивнула своему лейб-медику. Тот пронес юного императора в теплый возок к отцу. Мать же последовала к дочкам. У них тоже топилось.

Кортеж тихо двинулся в ночь. Растущая луна ясно освещал дорогу.

Уезжающие верили в лучшее. Им никто ничего не говорил. Они и сами боялись счастье спугнуть ненароком. Потому как сказано, что не стоит в решительный час излагать своих надежд – тем можно прогневить Бога. Да и что слова сейчас могли изменить?