Другой Путь

Танец закончился. Но пара и не думала расходиться. Чуть поговорив, они подошли к новомодному фортепиано. Принцессе Каролине Гессен-Дармштадтской принесли лютню. Цесаревич пробежал по клавишам, прислушался. Что-то наиграл вполсилы из Баха. Публика, разгоряченная танцем, умолкла. Фельдмаршал видел, как из боковой двери вышла царица с маркизом де ла Шетарди. Заняла свое место. Прижала тому палец к губам. И внимательно посмотрела на выступающих.

Цесаревич кивнул, и они с принцессой начали. Ласси не был знатоком в музыке, но чувствовал, как иногда забегала вперед лютня. Каролина смотрела тогда на Петра извинительно. Но все звучало довольно гармонично. Оба играли без нот. Петр Петрович раньше не слышал этой мелодии. И когда же принцесса успела порепетировать с Петром? Прошла всего пара дней с ее приезда. А значит, она раньше знала эту мелодию. Ласси заметил задумчивость на лице императрицы. Но его самого очаровала эта «песня».

Перед старым воякой открылись поля под снегом и дождем его любимой Ирландии. Во всей мелодии было что-то кельтское.

Императрица не советовала Ласси после Гельсингфорса более чем по службе с цесаревичем общаться. Но после этой мелодии старый генерал стал в юноше себя молодого узнавать. Что ему терять-то на старости лет? Зять, граф Павел Стюарт у цесаревича был, говаривал, что тот скоро открывает Шахматный клуб, а там в учредителях Ушаков и сама императрица. И еще кое-кто. Почему бы не сходить самому и не поиграть? Есть надежда, что Петр Федорович может и их ирландскому делу помочь, да и самому цесаревичу будет чему у юного когда-то якобита, ставшего русским фельдмаршалом, научиться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЕРХНЯЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 8 ноября 1743 года

Посиделки у Строганова затянулись до полуночи. Матушка с Линой и Ульрикой уехали раньше. Я же забрал двоюродного дядюшку к себе на ночлег. Принцессы под рукой императрицы, а мы с Фридрихом Августом ко мне поехали. А то родственники, а только пока и не виделись!

Папа мой здешний этого моего дядю более других ценил. Даже именно его прописал мне в регенты. Но старший его брат Адольф Фредрик Эйтинский на себя сей труд возложил. И пришлось ехать Фридриху служить в Нидерланды, а потом в Пруссию. Так что нет у меня претензий к дяде этому.

Рассказал мне, как старший дядя «волосы рвал», когда сестрица их младшенького братца Георга Людвига на своей дочке женила и в шведские наследники пристроила. Так что епископ наш на всю родню зол. И за свою свадьбу тоже. Англичане сбагрили в жены ему одногодку его принцессу Амелию. Ей уже тридцать два, да она еще «с прицепом». Трехлетний сын у нее от простолюдина Томаса Арнольда. Тот пока в Англии, но принцесса без него ехать не хочет. А дядя телится.

Подумал, что, может, это даже хорошо. Уговорю Матушку принять дядюшку Адольфа со всей семьей. Пусть перешедшей к нам от шведов «Южной Карелией» поруководит. Отговорил я Елисавету Петровну отдавать Выборгскую провинцию и учреждать здесь «Старую Финляндию». В Борго и окрестностях, конечно, мы, как и пообещали, оставили прежний закон – шведский. Но вот «Северная Карелия» мне не присягала, и ту уже в нашем праве мы провинцией в Санкт-Петербургскую губернию отдали. Пришлось для этого кое-кому чуть ли рыло чиновничье не набить. Брюммер как уж крутился, но того же Лестока, что от того только будет польза для Франции, ему удалось убедить. Титул ему, что ли, дать? Графский. И землями в Южной Карелии наделить. Попрошу Матушку. Не все же ему на деньги французов против них же и стараться?

Что-то я отвлекся. Дядя мне снова про свои уже планы и дела сердечные рассказывает.

— Петер, я понимаю, мы тут гости, – вздыхает дядя, – да и ты сам не решаешь, но мог бы ты поговорить с императрицей.

— О чем? О твоем в Киле генерал-губернаторстве? – пытаюсь нащупать нить разговора.

— И это бы не плохо, – оживляется дядя, – но я про Ульрику прошу тебя решить.

Так, вчера он мне за рюмкой чая уже напел про их любовь. Мол, глянулась она ему, и сошлись они душой в дороге. И если я не претендую, то не могу ли я, как глава дома его на брак благословить..

А я что? Я не против. Но, похоже, что с ночных посиделок дядя протрезвел. Холодно же на улице. А мы как раз по набережной к Зимнему за цокающей перед нами моей каретой ходим. Ветер от кучера наши слова относит. Потому можно надеяться, что эту наши беседу некому до Матушки будет доводить.

— Поговорю, – обнадеживаю Фридриха, – и насчет Ульрики, и по Килю, по первому можешь твердо надеяться, а по второму.. поможешь старшего твоего братца к нам на службу спровадить?

Дядюшка задумывается. Мне тут английская принцесса без надобности, но можно взять на воспитание ее бастарда и под него и Ивана Антоновича как двойняшку его принять. Они же даже по дням почти ровесники..

— Помогу, конечно, – отвечает дядя, – только не очень он уезжать захочет.

— Ну не захочет, значит, ты будешь у нас отбитыми у шведов землями руководить, – выдаю альтернативу герцогу Голштинскому.

Дядя ежится от порыва ветра.

— С Ульрикой? – спрашивает.

— Не отберу я ее у тебя, – говорю, остановившись, – не беспокойся.

— Я согласен, – произносит он, повернувшись ко мне лицом.

Вот и славно.

— Но все же, – завершаю я тему, – давай попробуем дядю Адольфа в Россию переехать убедить.

Он кивает, и мы молча идем дальше. До Зимнего осталось метров тридцать. Он романтически задумчив, я же думаю, что коль вопрос у него по Ульрике возник, значит, Матушка продолжает что-то мутить. Быстрее бы уже эти смотрины прошли. Мне нужна Каролина. И Катя. Хоть разорвись. Что я в падишаха как-то не попал?! Не мучился бы запретом гаремы заводить.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 ноября 1743 года

Мы пили чай. К моему удивлению, Катя начала первой. Видимо чувствовала, что надо объясниться.

— Петр, тебе Силантий вчера что рассказывал?

Пожимаю плечами.

— Что ты внучка князя Прозоровского, и, смею полагать, что ты дочь светлейшего князя Меншикова.

Катя помолчала. Затем сказала лишь одно слово:

— Прости.

— Почему ты скрывала это от меня?

Горький вздох.