Страница 7 из 82
Глава 2
Я сидела на холодном камне, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Было темно. Лишь слабый свет угасающего дня пробивался через маленькое круглое окно под потолком. Не окно, а отверстие, столь крохотное, что в него пролез бы разве что голубь.
Перед глазами все еще мелькали образы: Верт, падающий на пол, метла в моих руках, его крик: «Разведусь! Разведусь!» А потом распахивающаяся с грохотом дверь.
В лавку ворвались какие-то люди. Верт, брызжа слюной, завопил:
– Держите ее! Держите эту преступницу!
Двое мужичков схватили меня и оттащили от все еще распростертого на полу Верта.
– Гвин, что тут творится? Что стряслось? – спросил кто-то.
– Зовите вардманов, – плевался злобой Верт. – Эта негодная женщина отказалась исполнять супружеский долг и ударила меня.
– Ударила? Ударила мужа? – послышалось со всех сторон.
Вслед за зеваками в лавку вошло двое мужчин в серых мундирах. Они были вооружены пиками. Видимо, это и были стражники.
– Что тут происходит? – спросил один из них, бросив на меня подозрительный взгляд.
– Уважаемые вардманы, жена напала! Убить хотела! – Верт ткнул в меня мясистым пальцем, на котором красовался отросший острый ноготь.
– Это ложь! – закричала я. – Он пытался меня задушить! Хотел убить собственную жену!
– Ты ударила мужа? – спросил один из стражников.
– Да! Но это была самооборона, он хотел убить меня!
– Ударила мужа, – повторил он, будто записывая в невидимой книге список моих проступков. – Насилие над супругом.
– Насилие? Говорю же вам: он связал меня и хотел задушить подушкой, – крикнула я, пытаясь выкрутиться из рук тех двух мужчин, что вбежали в лавку первыми.
– Задушить? Что за глупости! – усмехнулся Верт. – Дурочка приняла любовные игры за попытку убийства.
Раздались смешки, но Верт тут же потер ушибленную поясницу и прошипел:
– Арестуйте ее, уважаемые вардманы. Я взял эту безродную в жены, пожалел, думал: умрет ведь глупая с голоду, а она вот как отплатила мне за мою доброту. Подняла руку! Огрела метлой! Отбила мне… – Он закашлялся, видимо, постеснявшись признаться, что я прошлась ему черенком метлы по пятой точке.
– Не верьте ему. Он врет! – зашипела я, но вардманы не слушали моих слов.
– Жена обязана повиноваться мужу, – сказал один из них спокойно. – Это закон. А здесь в Мидлморе, как нигде во всем Брейкморе, чтят букву закона.
– Это не закон! Это дикость! – завопила я.
Они не слушали моих криков, схватили меня за руки, вывернули их и толкнули в спину.
– Отведем ее в глот, пусть там разбираются, – сказали они.
Глот.
Еще несколько часов назад я не знала, что это. Теперь знаю. Глотом местные звали тюрьму.
Прежде чем вывести меня из дома Верта, на голову мне накинули мешок, а потом поволокли вдоль улицы. За мной вился шепоток, передававшийся от соседа к соседу:
– Жена Гвина Верта. Он ее пожалел бедняжку, в жены взял, а она его побила. Подняла руку на мужа!
Наконец-то мой позорный путь через весь город закончился, и меня бросили в темницу. Дверь захлопнулась. Засов грохнул, и я полностью осознала страшную правду.
Я не в Москве. И не в киностудии. Я не сплю, и я не умерла. Нет, там у себя, конечно, умерла, но попала не в рай и не в ад, а в совершенно другой мир. И этот мир вовсе не похож на те сказки, которые читала официантка Даша и о которых мне рассказывала. В ее книжках героини попадали в тела принцесс или знатных дам, красавиц, в которых обязательно влюблялся сам король, принц или властелин драконов.
А здесь… Здесь, в этом мире, все не как в книжках. Меня угораздило попасть в тело какой-то Сильваны Найтвейл, которую пытался задушить собственный муж. Убийство ему не удалось, зато он засадил меня в тюрьму.
– Черт бы все побрал, – выругалась я вслух.
Я едва могла сдержать дрожь. Колотило меня не от холода, а от осознания всего ужаса происходящего.
Я – Сильвана Найтвейл. Не Света Певцова, бариста из «Амброзио». Не девушка, которая мечтала о море и кофе. Я – женщина, которую муж хотел убить в первую брачную ночь. Женщина, которую арестовали за то, что она не умерла, а выжила. За то, что она подняла руку на мужа.
Это не мир, где принцы борются за сердце принцессы. И даже не мир, где я могла бы оказаться истинной для какого-нибудь драконьего генерала.
В этом треклятом Средневековье жена – собственность мужа. А собственность не имеет права на защиту.
Я закрыла глаза и прошептала:
– Господи… Что же дальше?
Вдруг в дальнем углу темницы что-то шевельнулось.
Я вздрогнула. Крысы? Только не это! Я жуть как боялась крыс.
Потом раздалось покряхтывание, и из темноты выползла… старуха. Я едва могла различить очертания ее фигуры, но видела, что была она в лохмотьях, с торчащими клоками волосами, с глазами, в которых светился лихорадочный блеск.
– Здравствуй, девочка, – прохрипела она.
– Здравствуйте, – пробормотала я.
– В первый раз в глоте?
– Да, – выдавила я.
– Ай, бедняжка. Ай, дурочка, – запричитала старуха. – За что тебя?
– Ни за что. Я ударила этого вонючего гада, который назвался моим мужем, только я не помню, чтобы выходила за него замуж! – выпалила я, совершенно забыв о том, что я теперь не Света, а Сильвана.
Вот уж кто дура так дура! Зачем она вышла замуж за Гвина Верта? Лица своего я еще не видела, но разглядеть фигуру время нашлось. Да с такой фигурой в той, моей первой жизни, точно не продаешь – хоть в топ-модели, хоть в актрисы!
– Нельзя женщине поднимать руку на мужа. Ох нельзя, – вздохнула старуха.
– И что со мной будет?
– Ты что, не знаешь законов? Не знаешь, что грозит за непослушание мужу?
– Нет, – помотала я головой. – Не знаю.
– Побьют палками и засадят в глот.
– Но он хотел меня задушить!
– А ты попробуй докажи, – рассмеялась старуха, в смехе ее веселья я не слышала, только боль и ужас, которые она пережила сама.
– Как это – докажи? Я же рассказала! – упрямо сказала я.
– Рассказала не значит доказала. Здесь женщину не спрашивают. Ее судят по словам мужа.
– Но это же… это же ужас! Какие-то темные века! – прошептала я растерянно.
– Ужас не ужас, а по закону Брейкмора ты преступница.
После некоторой паузы я спросила женщину:
– А ты за что здесь?
– За то же, за что и ты. Ударила мужа.
Я в ужасе уставилась на женщину.
– И сколько ты тут? – боясь услышать ответ, все же спросила я.
– Двадцать лет.