Страница 25 из 32
Глава 19
Мы въезжаем в город, когда он уже спит, укутанный мокрым туманом. Камиль везет нас не в ту маленькую квартирку, где мы когда-то были счастливы, и не в семейный особняк Алиевых. Мы останавливаемся у элитной высотки в центре. Охрана на въезде, шлагбаум, подземный паркинг – всё здесь кричит о безопасности и неприступности.
Аня спит так крепко, что даже не просыпается, когда Камиль берет её на руки. Я хочу возразить, напомнить про его швы, но он одним взглядом пресекает мою попытку.
– Она легкая, Диана. Не спорь.
Мы поднимаемся в лифте на последний этаж. Квартира встречает нас тишиной, запахом дорогого дерева и… пустотой. Здесь чисто, стильно, но как-то холодно, что ли. И я говорю не о температуре. Видно, что хозяин бывает тут редко.
Камиль уносит Аню в одну из спален. Я стою посреди огромной гостиной, обхватив себя руками, и чувствую, как адреналин, державший меня в тонусе последние часы, отступает, оставляя вместо себя дикую усталость.
Камиль возвращается через пару минут. Он снял пальто, оставшись в черной водолазке, которая обтягивает его широкие плечи. Вид у него измотанный. Лицо серое, на лбу бисеринки пота. Он тяжело опускается на диван и прикрывает глаза, откидывая голову назад.
– Тебе нужно лечь, – говорю я, включая в себе врача. – И мне нужно осмотреть швы. Ты провел за рулем пять часов, таскал тяжести…
– Со мной все в порядке, – хрипит он, не открывая глаз.
– Не ври мне, Алиев.
Я подхожу к нему, опускаюсь на колени рядом с диваном. Мои руки сами тянутся к краю его водолазки.
– Подними руки. Мне нужно видеть живот.
Он открывает глаза. В них, в этой черной глубине, плещется такая усталость и… такой голод, что я на секунду замираю.
Камиль послушно поднимает руки, позволяя мне стянуть с него джемпер.
Под одеждой его торс перебинтован.
– Ты идиот, – шепчу я, чувствуя, как щиплет в глазах.
– Это мелочи.
– Это не мелочи! Где аптечка?
– В ванной, в шкафчике.
Я бегу в ванную, хватаю все необходимое: антисептик, чистые бинты, пластырь. Руки дрожат. Я злюсь на него за его безрассудство и одновременно умираю от благодарности. Он ехал за нами с кровоточащей раной. Он терпел боль ради нас.
Возвращаюсь в гостиную. Камиль сидит в той же позе, полуобнаженный, глядя на панорамное окно, за которым рассыпаны огни ночного города.
– Потерпи, – говорю я, начиная разрезать старый бинт.
Он вздрагивает, когда прохладный воздух касается кожи, но молчит.
Я обрабатываю рану. Шов выглядит так себе, но не разошелся. Мои пальцы касаются его горячей кожи, скользят по напряженным мышцам пресса. Я стараюсь быть профессионалом. Стараюсь видеть только пациента.
Но это Камиль.
Мужчина, которого я любила до безумия. Мужчина, от которого у меня дочь.
Я чувствую, как его дыхание сбивается. Он смотрит на меня сверху вниз, следит за каждым движением моих рук.
– Диана… – его голос звучит низко, вибрирующе.
– Молчи, – шепчу я, накладывая свежую повязку. – Почти всё.
Я заканчиваю, разглаживаю пластырь на его боку. Моя ладонь задерживается на его коже чуть дольше, чем нужно. Я чувствую, как под моими пальцами бьется его пульс – быстрый, рваный.
Хочу отстраниться, убрать руки, но не могу. Меня словно магнитом тянет к нему.
Камиль перехватывает мое запястье. Не больно, но крепко.
– Спасибо, доктор, – шепчет он.
Наши взгляды встречаются. И в этот момент плотина, которую я строила семь лет, рушится.
– Почему ты приехал? – спрашиваю я тихо. – Ты мог просто прислать людей.
– Я не мог доверить тебя никому. Я должен был убедиться сам, что ты в безопасности.
Он тянет меня на себя. Я оказываюсь между его разведенных ног, мои ладони упираются в его твердую грудь.
– Ты пахнешь дождем, – он зарывается лицом в мои волосы, вдыхая жадно, словно не может надышаться. – И дымом.
– Я топила печь в летней кухне… – зачем-то оправдываюсь.
– Плевать. Ты пахнешь тобой.
Его губы касаются моей шеи, там, где бьется жилка. Меня прошибает током. Я забыла, как это бывает. Забыла эту магию его прикосновений, от которой подкашиваются ноги.
– Камиль, тебе нельзя… – пытаюсь возразить я, но мой голос слаб.
– Мне можно всё, – шепчет он мне в губы. – Я ждал этого момента семь гребаных лет.