Страница 18 из 30
Глава 14
Встать из удобного кресла оказывается сложнее, чем выжить в автокатастрофе. Каждое движение отдается резкой болью в лодыжке, но я закусываю губу до металлического привкуса крови. Боль – это хорошо. Она отрезвляет. Она не дает скатиться в пучину жалости к себе, которая сейчас была бы фатальной.
Я ковыляю к выходу из гостиной, опираясь на стены. Стены здесь обиты деревом, гладким и холодным, как сердце Тимура. В коридоре по-прежнему гремит музыка – те самые известные всем новогодние песни, которые кажутся мне сейчас издевательством. Мимо проходят люди в вечерних нарядах, они смеются, держат бокалы с шампанским, и никто не замечает бледную девушку в порванном изумрудном бархате, которая едва держится на ногах.
Для них это начало года. Для меня – конец света.
Я нахожу Ленку в главном зале. Она стоит у окна, нервно терзая край салфетки, и когда видит меня, буквально бросается навстречу.
– Маша! Боже, где ты была? Я видела, как этот… как он понес тебя куда-то. Я хотела пойти за вами, но Вадик сказал, что там врачебный осмотр и…
– Поехали отсюда, – перебиваю я её. Голос звучит сухо, надтреснуто, будто я не говорила несколько лет.
– Что? Прямо сейчас? Маш, на улице метель, дороги могут перекрыть, и твоя нога…
– Лен, пожалуйста. Если ты мне друг – увези меня. Сейчас. Пока его здесь нет.
Ленка внимательно смотрит на меня и видимо, то, что она там видит – эти «осколки в легких» и выжженную пустыню в глазах – убеждает её лучше любых слов. Она не задает вопросов. Моя верная, боевая подруга просто берет меня под руку, закидывает мой уцелевший пуховик мне на плечи и решительно ведет к выходу.
– Вадик! – кричит она проходящему мимо коллеге. – Мы уезжаем. Маше плохо, я отвезу её в город, в нормальную клинику. Если кто спросит – мы в «Снежинке» на въезде.
Это ложь – мы не поедем в «Снежинку», но мне плевать.
На крыльце отеля нас обдает ледяным ветром. Снег валит еще гуще, засыпая светящихся оленей и праздничные гирлянды. Сказка окончательно превращается в декорацию к фильму ужасов. Ленка усаживает меня в такси – старую «Ниву», водитель которой за тройную цену согласился спуститься по серпантину в такую погоду.
Когда машина трогается, я в последний раз смотрю на окна отеля. Где-то там, за толстым стеклом, Тимур сейчас развлекает другую. Его руки, которые когда-то нежно гладили меня, трогаю тдругую. Она именно та женщина, чья жизнь «правильнее» моей. Чья беременность – повод для гордости, а не для побега.
– Он всё рассказал? – тихо спрашивает Ленка, когда мы выезжаем за ворота.
– Он не успел, – я отворачиваюсь к окну. – Да и что тут рассказывать, Лен? Цифры говорят сами за себя. Семь месяцев и два. Между ними – огромная, жирная ложь.
Я прижимаю ладонь к животу. Сейчас, в темноте раскачивающейся машины, я чувствую себя невероятно одинокой. Но это другое одиночество – оно не пустое, оно тяжелое и ответственное.
«Ничего, малыш», – шепчу я про себя. – «Мы справимся. У тебя будет только мама, зато она никогда тебя не бросит».
Машина ныряет в темноту серпантина. Огни отеля исчезают за поворотом, и вместе с ними исчезает Маша, которая верила в новогодние чудеса.
Старая «Нива» надрывно стонет, карабкаясь по обледенелому склону. Мотор ревет, а кузов дрожит так, будто машина сама боится этой дороги. Снежная стена за окном стала почти осязаемой – фары выхватывают лишь белую круговерть, в которой то и дело исчезает край дороги.
Я вжимаюсь в сиденье, до боли впиваясь пальцами в дверную ручку. Каждый раз, когда колеса наезжают на кочку или машину чуть заносит на повороте, мой желудок делает кульбит, а перед глазами вспыхивает та самая сцена: визг покрышек автобуса, скрежет металла и медленное, неотвратимое падение в пустоту.
– Боже, – бормочет Ленка водителю, заметив, как я побелела. – Нам бы доехать в безопасности.
Водитель, угрюмый мужчина в засаленной ушанке, только хмыкает, не отрывая взгляда от дороги.
– В такую погоду, девчата, доехать – уже чудо. Серпантин – он ошибок не прощает. Тем более после того, что наверху случилось.
После того, что случилось.
Я закрываю глаза, но становится только хуже. В темноте сразу возникает лицо Тимура. Его руки, которые несли меня… Его голос, обещавший «всё объяснить». Что он сейчас делает? Наверное, уже закончил свои «консультации» по пострадавшим и вернулся к ней. К своей Ясмин. Пьет с ней чай, укрывает её пледом, слушает, как толкается их ребенок. Ребенок, которому семь месяцев, а не две несчастные недели в виде точки на УЗИ.
Машину снова ведет. Короткий занос, заднюю часть «Нивы» вильнуло к самому обрыву. Я вскрикиваю, вжимаясь в спинку сиденья, и зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами плывут радужные пятна.
– Тише, тише, Маш, – Ленка накрывает мою дрожащую руку своей. – Мы едем медленно. Всё под контролем.
– Мне страшно, Лен, – шепчу я, не открывая глаз. – Зачем мы поехали? Надо было остаться… там же врачи. А если мы сейчас тоже… как тот автобус?
Паника накрывает меня душной волной. Желудок сжимается, напоминая о недавнем сотрясении и о том, что внутри меня теплится жизнь, которую я сейчас подвергаю риску просто из-за своего желания сбежать. Мысль о том, что мы можем вылететь с трассы, становится почти осязаемой. Я видела этот обрыв. Я видела ту темноту, которая поглотила наш автобус всего пару часов назад.
– Мы не разобьемся, – сурово отрезает Ленка, хотя я чувствую, как у нее самой подрагивают пальцы. – Водитель местный, он на этой колымаге в любую метель проедет. Дыши. Просто дыши.
Но дышать трудно. Каждый шорох шин по обледенелому асфальту, каждый рывок коробки передач отдается в моем теле вспышкой ужаса. Я чувствую себя загнанным зверем. Позади – Тимур со своей правильной, законной Ясмин и их общим будущим. Впереди – пустая трасса, метель и полная неизвестность.
В кармане снова вибрирует телефон.
Я знаю, кто это. Не глядя на экран, я чувствую как этот гаджет прожигает ткань пуховика.
– Не бери, – говорит Ленка, заметив мой взгляд.
– И не собираюсь.
Я вытаскиваю телефон. Пять пропущенных. Три сообщения.
«Маша, где ты?»
«Маша, мне сказали, вы уехали. Дорога опасная, вернись немедленно!»
«Пожалуйста, ответь. Ясмин – это не то, что ты думаешь».