Страница 41 из 59
Глава 2 За короной
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 15 (26) февраля 1742 года
Я проснулся. Сладко потянулся.
Лепота!
Вчерашний день был полон суеты. То-се-колбасе. Мой невнятный статус не избавлял меня от желаний тетушки всячески меня продемонстрировать. Прям сын родной. Ну, почти. Во всяком случае царица-матушка и впрямь вела себя именно так. Насколько я помнил из моей истории, она действительно к будущему Петру Третьему поначалу относилась довольно тепло, а тут еще и моя выходка с возвращением заблудшей записки весьма интересного содержания. Ну, ладно.
Посмотрим.
День за днем.
Мне пока отвели покои в Зимнем дворце. Но это временный вариант. Я скоро отсюда съеду. А пока любопытствовал, бродя по залам и коридорам.
Скоро ничего этого не будет. Нигде, кроме моей памяти.
У меня нет фотоаппарата. Даже художников призвать я не могу.
Это словно, ну, я не знаю, оказаться в Спарте времен царя Леонида. Триста спартанцев и все такое. Все наверняка было совсем не так, как нам рассказывают историки, но что есть, то и есть. Вот Леонид, вот его триста (триста, тридцать или три тысячи?) доблестных воинов.
Я бы мог удивляться. Но не смог бы запечатлеть никак, кроме как в картинах на стене. Ровным счетом не изменилось ничего и в восемнадцатом веке от Рождества Христова.
Я бывал в Зимнем дворце много раз. Эрмитаж и вообще. Не посетить в Питере Эрмитаж, ну, как-то моветон для образованного человека моего времени. Но здесь я никогда не был и быть не мог, ведь этот вариант Зимнего скоро снесут и начнут строить новый, знакомый мне. Случится всякий пожар и прочее. Будет грустно. Жаль утраченного наследия. Так что пытаюсь ловить момент. Тем более что скоро вновь дорога.
Москва.
Коронация.
Не меня, разумеется. Тетушки.
Хотя и мне там найдется работенка.
Так что опять прыг-скок. Дорога. Правда в этот раз со всеми прелестями и почестями (и трудностями) императорского выезда. Все всерьез. Никаких там нищих изб и постоялых дворов. Весь размах, соответствующий рангу и статусу. Даже возки царские тут реально царские.
Разумеется, до вагонов СВ моего времени далеко, но – тем не менее. В общем, придется потерпеть гримасы царизма.
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 16 (27) февраля 1742 года
Сегодня радостный день. Вырвался из кутерьмы обедов и балов в мою честь, с прочими фейерверками. Плюс мое здешнее тело на днях родиться угораздило. Четырнадцать лет! Если с прожитым в той жизни – так я уже сотку разменял. Гуляли точно, как на столетний юбилей. Сломали два органа. Баянов-то еще нет. Шучу. Но и без того повеселились изрядно. Я как на смотринах. Холодно, блин. Хорошо, что тетка в шубе на фейерверки с шутихами смотреть разрешила. И на оркестр вслушиваться. Сам играть не стал. Простыну еще. А вот у трубачей, думаю, что губы к мундштукам примерзли.
Порадовал Ломоносов: «Оду на прибытие из Голстинии и на день рождения 1742 года Р. Х. февраля 10 дня» меня любимого прислал.
Увидев времена златыя
Среди градов своих и сел,
Гласит спасенная Россия
К защитнице своих предел:
«Тебе я подданных питаю
И храбру кровь их ободряю,
Чтоб тую за тебя пролить.
Ах, чтобы к удивленью света
Изволил вышний утвердить
Престол Петров чрез вечны лета.
Умеет прогнуться Михаил Васильевич. Да и то верно, что я и царица в глазах поморского рыбака ему не чета. Но и мне тут без него тоже не просто было бы. Сам я всего не потяну, да и не готов пока. Имеющаяся «европейская ученость» меня выбешивает, а уж как моя будет бесит окружающих! Все у них «эфиры», «эманации», прости Господи.
Наука, в нынешнем виде не слишком продвинулась со времен Аристотеля. Земля не плоская и то хорошо. В остальном же..
Как бы я ни готовился в Киле, но много чего еще мне здесь заново учить придется. Другая теория, другая терминология, другие знания. Мусор в основном. Помноженный на просвещенное колдовство. В этом времени не то что сопромата – еще половины химических элементов нет! Да какой-такой половины? Их всего открыто шестнадцать! Шестнадцать химических элементов, Карл! Шестнадцать! Из ста двадцати элементов моего времени!
У вас в жизни был преподаватель сопромата? У меня вот был. Приходил в бешенство от слова «сломается». Не «сломается!», а «разрушится!». А в армии подполковник орал: «Проткну наскрозь!» Гений был по сравнению со здешними хроноаборигенами.
Ничего. Выжил я там, в родном будущем. И тут, даст бог, выживу.
Тут все же проще.
Приехал вот в местную Академию. Наук и художества. Старший Корф уже успел мне многое в Киле обсказать. Квартируют здесь студиозы и ученые в бывшем дворце царицы Прасковьи Федоровны, по нему меня, по просьбе императрицы, сам конференц-секретарь академии профессор Гольдбах водил.
Что сказать? Грустное зрелище. Даже у нас в Киле получше будет. Или не хуже. Но где Киль и где Санкт-Петербург? Захолустное герцогство и Империя? Плохо все здесь в части и наук и художеств. Надо будет решать. Без ученых мы в эпоху пара не скоро рванем.
Но я физиономий не корчил, искренне интересовался и не умничал. Даже восхищался. Люди здесь честно стараются, и нечего им знать, что я почти со всем готовым из двадцать первого века к ним приперся. Засмеют. И заклюют. Университетская среда во все века одинакова. Самонадеянных умников рвет и исторгает. И эту косность и кастовость даже Берия не продавил. А я не он.
Потому.
Добро пожаловать в академическую среду.
Угадайте, на каком языке мы общались? Верно. На немецком. Русский тут не в чести.
С Гольдбахом тоже надо ухо держать востро. Он еще второго Петра учил. Так что я старался много не разглагольствовать. Часа через полтора попросил свести меня с Ломоносовым. Христиан удивился, но я напомнил, что Михайло мне оду написал. Профессор улыбнулся. Пока видно здесь от этой молоди не в восторге, но стишки им прощают, сами по-русски толком не умеют писать. Но это мы исправим. С тетушкиной и Божьей помощью.
Адъюнкта Ломоносова мы нашли в физическом классе, он что-то писал на столе с расставленными приборами для демонстрации опытов.
Гольдбах представил нас друг другу на немецком и, сочтя видно беседу о русской поэтике неинтересной, по академическим делам удалился, пообещав прийти за мной вскоре.
— Eure Königliche Hoheit, – начал после ухода Христиана чуть склонившийся Ломоносов.
— Ай, бросьте, Михайло Васильевич, – остановил его я, – немец ушел, потому без высочеств, и будем по-русски говорить, мне практиковаться надо.
Возвышающийся на треть меня надо мной детина удивился.