Страница 30 из 59
Минутная слабость. Письмо Алексею. Всего записка. «Душа моя, Алешенька!» И прочее. Она так счастлива была тогда, да и не думала ни о чем. Ведь кто она была? Никто.
Алексей тоже сглупил и не сжег записку, которая сейчас хуже горящей бомбы.
Императрица собственноручно подбросила дрова в огонь.
Камин слегка притух, приспосабливаясь к новой порции топлива. Минута. И вновь пламя разгорелось, бросая свои языки к каменному жаркому своду.
Сожгла бы она сама сейчас эти письма? Нет. Не сожгла бы ни за что!
Несмотря на всю опасность для ее правления и всю опасность для нее самой. Не сожгла бы.
Эх, Корф, где ты там сейчас? Ты тут так нужен!
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года
Ку-ку-ры-ку, КУ-КУ-РЫ-КУ!
Звук был тихий, но я проснулся словно от вспышки. В голове гремели громы и сверкали молнии.
Правая рука стала искать смартфон с надоедливым картавым будильником. Левая зудит.
Мобильника не было. Что-то кольнуло ладонь, и я разлепил один глаз.
Матерь Божья! Где это я?
Потягиваюсь, тру глаза. Темень страшная.
Та-ак. Больше на ощупь обозреваю, что вокруг меня сеновал, накрыт я какими-то овчинами. А рядом со мной что-то холодное. РУ-КО-ЯТЬ! Бебут это мой! Я же им вчера рубанул волка. Как жив только остался, не понимаю.
Потом гонка через ночь и лес. Прочь! Быстрее! Прочь отсюда!
Лишь когда оторвались от волков, уже в Польше, Корф добрался до меня, явившись демоном в мое тогдашнее полузабытье.
— Очнулся? Живой?
— Не дождетесь! – с отбитыми щеками хмуро отвечаю «реаниматору».
— Ну, шутишь, значит, жив, дурака кусок. Зачем дверь открыл?
Мотаю головой.
— Это не я.. Сама она..
— Угу. Трогай!
Это он уже возницам кричит. Волки отстали, но могут и передумать. Возок дернулся и начал набирать ход.
— Что это у тебя, Петер?
Он поднимает какой-то ошметок с меня.
— Ухо! Волчье. Хм. Откуда?
Огрызаюсь:
— Бежало мимо.
— И чем?
— Бебутом, – отвечаю.
— Чем-чем?
— Ну, тем клинком что мне оставили, – уже злюсь я, – вон валяется в крови.
— Полусаблей? Да, дела. Хм. Как он только прорвался, не понимаю. Я ж его еще на подлете картечью сбил. Вроде.
Киваю. Спасибо Корфу, а достал бы меня второй. Но, отпуская, страх, как тот автор – «жжет».
— Вот именно, что «вроде». А они живее всех живых, что тот Ленин.
Вопросительный взгляд:
— Лени́н? При чем здесь монастырь?
Киваю, злясь на свой язык. Хорошо хоть под Потсдамом действительно есть этот Лени́н.
— Да закрыть его никак не могут, – отшучиваюсь и перевожу тему: – Николай Андреевич, у меня рука горит. Сильно.
— Прости, Бебут, тебе тоже прилетело дробью. Вскользь. Я не видел тебя в возке. У тебя там ссадины только, я их уже порохом прижег. Ничего страшного. До свадьбы заживет. Вот если бы он тебе голову откусил, то было бы некрасиво. А так – ерунда. Шрамы украшают мужчину. Спи. Силы понадобятся..
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ-БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года
Лежу. Все болит. Даже приятно. Жив, курилка.
Вчера, как отбились от стаи и пересекли границу Польши – влетели сюда. Фон Корф сразу в лучший дом постучал. Войт (староста местный) господ (нас) увидел и в дом позвал. Я тоже зашел. Хоть воды колодезной выпил и себя перевязал, чем нашлось. Товарищей осмотрел и к лошадям. Видно, здесь меня и отрубило на сеновале.
Ощупываю «одеяло»: тулуп. Добротный. Кто-то меня укрыл. Да и сопит рядом на сеновале кто-то. Или это лошади сопят? Вряд ли. Явно человек.
Поднимаю корпус. Осматриваюсь.
— Пан'е, для чьего нье спишь? Може чьего потребуешь?
Девичий, почти детский шепот вернул меня в мир.
Тушка выражает готовность «потребовать». Интересуюсь:
— Як твое имя, паночка?
— Пан кашуб? – говорит ночь справа удивленно.
— По бабушке, – почти не вру я, – так кто ты, эхо?
Легкий смешок.
— Грася, отрочеца Войта.
ОТРОЧЕЦА! Дочка значит. Какое хорошее слово. Запомнить надо.
— Как ты тут оказалась?
Легкая заминка. Переводит вопрос.
— Вьец отец нас деци на сено послал до лежка, а тут вы..
Значит, мы не одни. Ну, может, и хорошо, хоть и жаль.
— А шкурой меня кто прикрыл? Ты?
— Не. Отче! – уже с зевком ответила отроковица.
Ну, спи-спи, дитя. Меня тоже клонит спать. В погоне натерпелся..
РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 3 (14) января 1742 года
Власть всесильна, но она никому не дает о своей бренности забыть. Особенно властителю.
Ушаков склонился в почтительном поклоне.
Императрица была раздражена.
— Это точные сведения?
Глава Тайной канцелярии позволил себе неопределенность:
— В этой жизни можно быть уверенным только во власти вашего величества.
Лисавета прикрыла глаза.
Вот что он сейчас хотел сказать? Намекнул, что власть ее слаба? Или это скрытая ирония?
Опять заговор. В этот раз против нее самой. Господь искушает ее на верность данного Ему обещания. Трон позволяет быть милостивой, но, когда вокруг волки, то не спасают увещевания.
РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ. КОРОНА ПОЛЬСКАЯ. ВОЕВОДСТВО ПОМОРСКОЕ. БЯЛЫ БУР. КОНЮШНЯ ВОЙТА. 14 января 1742 года
Первый луч солнца, пробравшись через какую-то щель, снова меня разбудил. Я посмотрел по сторонам. Ни юной девушки, ни ее братишек или сестричек (или кто там был послан спать на сеновал) не было. В селе с утра много дел.
Подошел к лошадям. Сказал спасибо ночным спасительницам. Надо будет хорошо накормить и морковь дать, если у местных найдется. Вчерашнее пиво и страхи просились на волю. Ну, в деревне и в мое время с этим было проще. После и снегом лицо растер. Сразу стало бодрее.
Красота. Мороз и солнце. День – чудесный!
Под голубыми небесами,
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит..
Жив. ЖИВ!
Благодать-то какая! Свежесть, ширь.. Душа радуется.
Пушкин вот еще не родился, но дело его живет! Так и хочется начертать на снегу: «ПУШКИН ЖИВ!» Жил и будет жить! Я уж постараюсь.
Шутка. Почти.
Ах, как пахнет Родиной! Польский Бялы-Бур еще не она. Но изменилось что-то в воздухе. Россия уже недалеко. Пусть между нами сотни верст снегов. Но Я – ЖИВ! И теперь ничто не сможет меня остановить!