Страница 13 из 25
Лекомцев
Авиационный городок просыпается рано. Еще стоит ночь, а уже вспыхивают в домах огоньки. В предрассветной тишине слышно, как переговариваются техники. Они идут к самолетам, фонариком подсвечивая себе дорогу. С аэродрома доносятся голоса часовых. Где-то далеко-далеко тонко, вот-вот оборвется, держится во мраке мягкий перестук бегущего поезда. Вдруг почти совсем рядом, в автопарке, затарахтит заправочная машина. Одна, другая… Звуки долго держатся в воздухе, в тишине им просторно, и потому они медленно тают.
На аэродроме все больше и больше огоньков. Жизнь перемещается сюда. В коридорах штабных зданий убыстряются шаги, разговоры коротки: вопрос — ответ. Слышны обрывистые распоряжения по селектору, четкие доклады о готовности боевой техники к полетам. К самолетным стоянкам и оттуда снуют машины групп обслуживания. Звуков все больше и больше, и наконец воздух взрывается и над стоянками, над летным полем уже властвует лихорадочно-яростный рев турбин. Он поглощает собою все звуки, и люди уже не слышат друг друга, объясняются между собой только жестами.
Но наступает минута, когда рев этот стихает и в образовавшуюся в шуме брешь врывается обвальный грохот взлетающего самолета. Земля гудит, воздух напружинился, дрожит, взоры людей обращены на старт. Инженеры и техники прислушиваются к работе турбин. Летчики провожают самолет особым взглядом. Давно в авиации известно: два взлета увидел, а третий считай своим.
Красиво уходит в небо сверхзвуковой истребитель. Не успеешь моргнуть глазом, а неудержимо летящий серебристый металл, словно игла, уже пронзил облака или сизую дымку и скрылся из виду. И только оранжевый всплеск выхлопного пламени еще какое-то время мерцает в глубине неба золотистой искоркой.
Не так уж и давно молодой летчик лейтенант Лекомцев спрашивал майора Курманова:
— Что же получается, товарищ командир, скоро не будет такой красоты?
Курманов посмотрел на летчика. Щеки у Лекомцева горят, глаза тоже пылают, слегка вздернутый нос еще больше устремился к небу.
— Какой красоты?
— Самолетного взлета!
— Почему не будет?
— Вертикально начнем подниматься. Как на керосинке какой…
— Это же чудо — вертикальный взлет! Прямо со стоянки — за облака!
— Для кого чудо, а, для кого и нет. Знаете, я авиацию полюбил за взлет. Ну как без него жить!
— Не это главное, Лекомцев, — сказал Курманов, радуясь его настроению.
— А что?
— Душа чтоб крылатой была. А то случается иной раз так: летчик вроде бы и «сам с усам», а в душе бескрылый. Вот чего бойся! Военный летчик не какой-то там пилотяга. И форма, и выправка, и шаг, и голос — все в нем должно быть крылатым. А насчет взлета не тужи. Взлет остается взлетом.
У Лекомцева душа была крылатой. Он возвращался на землю с таким чувством, будто совершил первый самостоятельный полет. Ему хотелось сочинять стихи. Как тогда, в училище. Там после первого самостоятельного комсорг группы сказал: «Ребята, пусть каждый из нас напишет одну-две фразы о первом самостоятельном полете. Мы занесем их в альбом и подарим инструктору». У Лекомцева получились стихи:
Теперь Лекомцев хотел сочинить новые стихи, посвятить их майору Курманову. Раньше Лекомцева считали неперспективным летчиком. Летал он мало и потому неуверенно. Робкий, застенчивый, он терял веру в себя, не зная истинную причину неудач. А тут Курманов: «Не знаете разве? От бездействия гаснут силы сопротивления. Дайте Лекомцеву хороший налет и увидите, как проснется в нем и вскипит боевая дерзость. Не боги горшки обжигают!» Курманов слетал с ним раз и сказал: «Ты можешь!» Как он тогда окрылил «забытого» летчика.
На разборе полетов Лекомцев ловил каждое слово комэска. В авиации так заведено: молод ты или стар, лейтенант или генерал-лейтенант, но, если совершил полет, твои действия будет разбирать командир во всех подробностях, начиная от подготовки к полету и кончая посадкой и заруливанием на стоянку. Без такого земного разбора летчик не будет допущен к очередному заданию.
Этот профессиональный разговор с глазу на глаз проводится по горячим следам полетов. Тут господствует откровенная прямота. Без нее, без этой суровой прямоты, не может быть поставлена служба повседневно рискующих людей.
На разборе отмечаются первые проблески опыта, отсеивается, как шлак, случайное и непрочное. И человек познается здесь не меньше, чем в воздухе.
Когда Лекомцев сразил ракетой летящую учебную цель, он был на седьмом небе и в прямом и в переносном смысле.
— Я шел к самолету, садился в кабину, взлетал и все время чувствовал: цель срублю. От чего это, товарищ командир, ведь первый раз? — спрашивал он Курманова.
— Ты верил в себя, а в уверенности — сила летчика, — отвечал Курманов. — И потом — великое дело, когда знаешь, что перед тобой кто-то уже прошел. Кто-то был первым…
— А как же они, первые?!
Курманов слегка приподнял голову, у него обострились скулы, глаза заблестели.
— Быть первым — значит делать то, что до тебя никто не делал. После них, пионеров, начинается переворот в умах. Вот вам живой пример: после космического полета военного летчика Юрия Гагарина люди уже по-иному мыслят. Услышав о новом полете в космос, они уже не останавливаются на улице, не бегут к газетному киоску, не спрашивают с замиранием сердца: «Что передали еще?» А ведь то же напряжение и ту же трудность испытывает в космосе человек. Почему все так? Да потому, что полет Гагарина уже стал частицей нашей жизни. И мысли людей уже устремлены к новым открытиям.
Курманова радовала беспокойная пытливость Лекомцева. Всякий раз он старался дать ему понять, что небо открывает большой простор для человеческого дерзания. Авиация — детище двадцатого века. Многие забывают, а может быть, просто свыклись с тем, что она очень молода. Целое поколение соотечественников, прославивших нашу авиацию, выросло вместе с нею. Ведь еще живы те, кто помнит пилотов, поднимавшихся в воздух на первых летательных аппаратах.