Страница 95 из 98
Майло даже знал, куда она пошла — в большую кладовую, где хранились переехавшие из старого дома дорогие и новые комплекты постельного белья, несколько вышитых покрывал со знаками плодовитости и счастья, парные полотенца и тому подобное. В Тидуссе существовала традиция дарить молодоженам «свадебный дар», нужный в хозяйстве, и часто гости распределяли его между собой. Таби подруг тут не имела, но исправно одаривала соседей, стоило кому-то из них вступить в брак.
— Таби, не спеши, — позвал он и преградил ей путь. — Весь свадебный дар в почтовый телепорт все равно не поместится, а по частям ты его час отправлять будешь. Вернутся они сюда не скоро, а когда вернутся, мы к ним заедем в гости и поздравим. У Люджины тоже скоро должен родиться ребенок, вам будет о чем поговорить.
— Давай я хотя бы им свадебный пирог сделаю, — упрямо заявила Таби, которая все последние недели «гнездовалась» в доме, и у нее все еще зудела жажда свершений. — Он-то в почтовый телепорт влезет, Мали!
— Испечешь, цветок мой, обязательно испечешь, — проворковал Майло отработанным тоном опытного мужа и подхватил жену под локоть, — но завтра утром. Сама посуди — они уже, наверное, поужинали. А завтра к обеду твой пирог им будет как нельзя кстати.
— И правда, — жена снова поморщилась, потерла спину. — Засиделась я что-то, Мали. Пойдем погуляем перед сном? И матушку можно позвать, — милостиво добавила она.
Тандаджи, как человек, иногда днюющий и ночующий на работе, в те редкие вечера и выходные, которые он проводил дома, старательно совмещал роли патриархального отца традиционного семейства и подкаблучника, а также нежного сына и деда, который со всем трепетом заботился о своих домочадцах. Надо сказать, что с появлением в помощниках Вершинина, вечеров, которые тидусс проводил с семьей, сильно прибавилось, и Таби, прознав, кому должна быть благодарна за этакую радость, периодически передавала спасителю съедобные гостинцы, которые Тандаджи вручал с каменным лицом, а Вершинин принимал с таким же.
Все же заместитель оказался чудо как понятлив.
Майло с Таби прошли мимо детской — та оформлялась женой со всей вовлеченностью, но пока в нейтрально бежево-зеленых тонах: в Тидуссе не было принято определять пол ребенка, ибо считалось, что духи могут разгневаться и поменять его, и Таби напрочь отказывалась это делать. То, что у него родятся сыновья, Майло не знал до родов, и сейчас, конечно, весь дом периодически гадал, кто придет в семью Тандаджи сейчас, мальчик или девочка.
— Лишь бы здоровенький, — как-то весомо проговорила матушка, и Таби с ней согласилась. Хотя Майло иногда заставал жену, прячущую крошечные комбинезончики розового цвета.
На стене Таби повесила фотографии внуков, невесток, и Пади с Диди. За портрет погибшего сына была воткнуто шесть фиалок: Таби разводила их в доме и каждый день обновляла цветы у фотографии.
Как всегда при виде портрета сердце Тандаджи сжалось. Слишком мало времени прошло, чтобы привыкнуть.
Таби все терла спину, и Тандаджи смиренно спросил:
— Может, не пойдем гулять, цветок мой? Я лучше тебе спину разотру.
— Ай, нет, пойдем, я расхожусь, — сварливо ответила жена. Ей было очень нелегко, и поэтому Майло выдерживал и ее плохое настроение, и жалобы, и слезы. Он боялся за нее — все же Таби забеременела на излете репродуктивного возраста, и если мальчишек она выносила легко, то сейчас постоянно требовались и капельницы с витаминами, и ежедневные посещения виталиста — он был сегодня с утра, осмотрел жену, сказал, что все хорошо, и что в течение двух-трех дней начнутся роды.
Майло с Таби спустились вниз, подождали матушку, и вышли к полям у Милокардер, на которых уже лежал плотный южный вечер, полный запахов и пения птиц.
У дома за стеной-визиотелепортом все же были разбиты грядки и на них тут и там зеленели наливающиеся кабачки и тыковки. Это зрелище очень Тандаджи умиротворяло. Как и то, что в разгар накала чувств (семейные ссоры все еще случались, но были скорее уже милой традицией, чем чем-то невыносимым) тидусс, разрулив спор между женой и матушкой, в какой угол детской ставить резного идола духа-покровителя младенцев, мог веско уронить:
А теперь я пойду полоть кабачки.
И дамы замолкали — причина была уважительной.
У дома со стороны гор уже была и детская площадка, а дорожки вдоль полей были обустроены и хожены-исхожены. Владелец поля перед домом пока отказывался его продавать, но Тандаджи неназойливо его убеждал сдаться, попутно думая о том, что человек-то кремень, раз не уступил сразу грозному начальнику внутренней разведки, и не сманить ли его на службу?
Хотя хорошие фермеры нужны государству не меньше хороших агентов секретной службы.
Гуляли обычно неспешно и долго — огоньки выстроившихся вокруг полей домов аристократов и обычных местных жителей не давали потеряться, дневной южный зной сходил — хотя Таби любила тут бывать и днем, вспоминая свою жаркую родину. Часто встречали таких же прогуливающихся, в том числе и нянь с колясками. Вдоль нарезанных аккуратными квадратами полей давно проложили асфальтовые пешеходные дорожки — а кое-где были и грунтовые широкие дороги для проезда комбайнов и тракторов. Над дорожками висели фонарики, вдоль стояли скамейки и широкие качели под навесами — все для того, чтобы местным отдыхающим было удобно.
Тандаджи долго не мог взять в толк, почему именно это место стало так популярно и именно сюда был построен первый визиотелепорт из дворца Рудлог, выходящий прозрачной стеной из одной из общих гостиных Семейного крыла. Ну, вид на горы, ну, пшеничные поля, и что? Такой же визиотелепорт с видом на море казался куда более разумным вложением немалых, очень немалых средств.
Но потом тидусс, подняв архивы, узнал, что Константин Рудлог, дед нынешней королевы, в одной из поездок по своим южным владениям воспылал к местной держательнице гостиницы и трактира. Якобы кортеж короля остановился тут между двумя городками, потому что его величество ощутил внезапное желание приобщиться к простой пище. И приобщился.