Страница 90 из 98
Люджина Дробжек дописала очередное письмо Игорю и положила его в почтовый телепорт. На улице было еще светло несмотря на то, что часы показывали около десяти вечера: белые ночи отступали медленно, и до сих пор с разных сторон озера раздавалось деликатное постукивание молотков и редкие взвизгивания бензопил. Мужики торопились строиться, использовали доступный свет, потому что скоро Север ухнет в дождливую осень, а там и ранняя темнота упадет. Нужно до этого поднять стены, поставить печь, крышу и окна, а там уже, защищенными от дождей, делать внутреннюю отделку дома.
Удивительно, каким центром притяжения стала мама Анежка, что столько народу решило жить к ней поближе. Мама иногда рассказывала о времени, когда она была в партизанах — и сколько людей мимо нее прошло, сколько судеб за это короткое время! Часть из них и приехали сюда, к своим. Потому что там, в лесу, в стычках против иномирян, все стали родными. Даже пустовавшая много десятков лет часовня у хутора вдруг обзавелась молодым священнослужителем — с одним из мужчин приехал племянник, получавший сан в Храме Всех Богов в Великой Лесовине, да так и остался. И работал на стройке наравне со всеми, и еще и службы проводить успевал, и часовню подновлять.
Анежка Витановна исправно кормила несколько семей и почти полтора десятка мужчин, пока они строили дома, в которые к зиме перевезут семьи. У кого они остались.
Своих продуктов, конечно же, не хватило бы, но что-то добывали мужики — рыбу, мясо, грибы, — что-то слал Игорь и теперь уже Кембритч, с которым мама ворчливо-сентиментально смирилась и даже скупо хвалила за помощь, что-то привозили районные власти. Хорошо еще, что и королева Василина разрешила потерявшим жилье строиться там, где им приглянется земля, если она свободна и принадлежит государству. Так что тихий хутор на две семьи превращался в крепкую такую деревню, в которой все друг другу помогали. Да и могло ли быть иначе? Все понимали, что и они могли остаться без дома. А людей подлых и злобных Север выживал.
Воздух из открытых окон тек влажноватый, прохладный после ливня: заканчивался сезон Красного Воина, и казалось, что он, словно и не жил с женой эти два месяца, торопился добрать ее любви, чтобы пережить следующие десять. Снова гремели грозы, а пузатые черные тучи по несколько раз в день поливали то крыши домов, то озеро, то леса вокруг, и грибы перли с невиданной силой. Люджина с детьми ходили в лес и возвращались с полными корзинами, а потом сидели и чистили, и сушили, и жарили с картошкой, и похлебки варили — словом, всем было, чем заняться.
Ходила сейчас Дробжек медленно, аккуратно, и не наклонялась, а подзывала младшую приемную сестру и указывала на найденный гриб. История с выгоранием научила северянку беречь себя. И следить за своим состоянием — потому что беременность ощущалась и в уставших ногах, и в общей слабости и сонливости, и в том, что при ускорении уже появлялась одышка — несмотря на то, что она как виталист и отеки себе разгоняла, и связки растянутые поддерживала, и спину обезболивала, которая ныла все сильнее.
Люджина привычно положила руку на большой живот, просканировала сына мягкой виталистической волной — и тот заворочался, почувствовал маму. Сердечко бьется ровно, здоров, никаких проблем нет. И хорошо. И хорошо.
До предварительного дня рождения — девятнадцатого августа — оставалось около трех недель, уже начались тренировочные схватки, иногда сжимавшие ей живот, но она ощущала, что еще не время. И не боялась ничего. Очень спокойно ей было здесь.
Мама один раз спросила:
— Ты тут останешься или поедешь в столицу рожать?
— Тут, мама, — ответила Люджина.
И мама Анежка, больше ничего не спрашивая, достала с чердака кучу пеленок и распашонок, еще Люджининых, прокипятила их, прогладила, пока был включен электрогенератор. Милослав подкрутил старую колыбельку — и теперь рядом со статуэткой Синей стояла крошечная кроватка, в которой через пару дней появился и матрасик, присланный Игорем — видимо, мама написала и ему. В кроватке ждал хозяина плетеный мишка.
Время словно замедлилось — каждый день могли начаться роды, и дни тянулись вязко и долго, однообразно. Здесь, в этом блаженном закрытом мирке, где война была общим прошлым, но все деловито трудились над будущим, и раны Люджины стали закрываться. Не только из-за исцеления под крылом у мамы — и из-за заботы Игоря, из-за тепла и внимательности, которые скользили в его письмах.
Она была благодарна, что он не давил на нее — и сейчас отчетливо понимала, что глупостью было выходить на работу после боя на хуторе. Она же понимала, что с ней происходит неладное, что она рассыпается — и как ответственный человек, обязана была выйти в отпуск и пройти терапию. Сначала восстановить себя, а потом уже заниматься другими.
— Я привыкла, мам, что всегда могу встать и пойти дальше, — сказала она как-то Анежке Витановне, когда они мирно беседовали за вечерним чаем, уложив детей и сидя на лавочке у дома. — А тут вот не удалось.
— Это ты в меня, — откликнулась мама чуть сварливо, — мы, Дробжеки, себя не бережем. А ты вспомни, ведь сначала в Бермонте надорвалась, и полностью не успела выздороветь, и снова в самый кипяток полезла. Да понимаю я, что не специально, что деваться некуда было, — остановила она было вздумавшую возражать дочь. — Так уж случилось, куда деваться. Да и маленький еще у тебя сил требует, а ты все прыгала так, будто одна. Эх, — и она ласково погладила дочь по животу. — И чой-то тебя твой полковник не остановил? Меня вон хоть Мил осаживает, то одно на себя берет, то другое, сама видишь.
Вотжеч действительно иногда чуть ли не силой отстранял Анежку Витановну от сложных и тяжелых работ. И Люджине, и ее маме, всю жизнь по дому все делавшим своими руками, это было донельзя странно.
— Да он пытался, — улыбнулась Дробжек. — Но я бы дома с тоски взвыла.
— Нашла бы, чем заняться, — проворчала мама. — Тут находишь и там нашла бы. А сейчас отдыхай, отдыхай. Одна радость, что теперь знаешь, что нельзя после родов на работу вылетать. А то знаю я тебя, ребенка бы с собой в ваше это Управление таскала и сиськой на совещаниях кормила.
Люджина засмеялась легко-легко и обняла маму.
То, что она восстанавливалась, было понятно и потому, что стали появляться мысли куда-то выбраться: хотя бы в районный центр, посмотреть в магазине бутылочки и погремушки. И поэтому приглашение герцога Кембритча-Залесского осмотреть поместье Волынское, которое вместе с баронским титулом отец хотел ей отдать, она приняла.