Страница 8 из 98
После прогулки во дворец Алина вернулась, как и обещала, вовремя, переоделась в красное платье и села с Василиной, Марианом и племянниками в машину. Кортеж королевской семьи и высоких гостей прибыл к Храму Всех Богов, где уже собрались главы аристократических семей — и там началась служба, прославляющая Воина и его деяния.
Алина посмотрела на статую своего праотца и вновь попросила его помочь Четери. Для себя она во время службы ничего не потребовала. Она и так этим занималась каждый вечер.
Тафия, Четери
Плясала-буйствовала по всей Туре красная стихия, стихия воинов и ярых любовников, а Четери, Мастер Четери, уже три дня ощущал, как отзывается тело на ее ликование.
Все же Вечный Воин был первым Мастером, а драконы, пусть и считались детьми Целителя и Воды, несли в себе и малую долю красной стихии, той самой, что закрепила свойства их племени на века.
Обычно в эти дни города и поселения, кочевья и пастушьи поля Песков пахли жареным мясом и дымом. Закалывали барашка и жарили его всей улицей на вертеле, и, меняясь у огня, делали вашерми — нарезаное мясо с овощами и жирно-острым соусом, завернутое в лепешку, — для всех, и малых, и старых, и женщин, и мужчин. Верили, что в эти дни может спуститься Великий Кузнец к любому дому в любом обличье, и тот, кто не проявит уважение и гостеприимство, будут наказаны, а кто проявит — награждены.
Выходили в эти дни на охоту и охотники, и рыбаки — кто принесет добычу больше, тому весь год будет везти, а дети, рожденные в дни Воина, получали крепкое здоровье на всю жизнь и обязаны были в семь лет показаться ближайшему Мастеру — возьмет в обучение или нет? Мальчики, конечно, девочки просто считались счастливыми.
Четери почти всю жизнь, с самого начала обучения у Мастера Фери праздновал вместе со школой дни Вечного Воина. Проходили и службы, и игры, и показательные бои. И именно в день летнего солнцестояния после утренней короткой молитвы на плацу проходил бой того, кто претендует на звание Мастера, с Мастером школы.
Когда-то давно Чет в этот день стоял на полянке у школы напротив Мастера Фери, и тело его вибрировало от напряжения и счастья, и мир казался ярким и прекрасным, и ноздри дрожали от страстной любви к миру — боя он жаждал так сильно, что и сухощавый, широкоплечий, уже начавший седеть учитель улыбался с нежностью, глядя на него. Как он, Чет, улыбался потом, глядя перед боем на своих учеников Юнеди, Ити, Киноли.
Последние три дня Чет ложился и просыпался рядом со Светой, ощущая, как едва заметно начинает его тело реагировать на нее, как положено мужчине и мужу. К той ровной, благодарной, умиленной любви к ней, что он испытывал все это время, к любованию ею как матерью, когда дракон наблюдал, как она, средоточие виты и водяной стихии, кормит сияющего лазурью и серебром их сына, укутанного в фиолетовую ауру защитника, к жалости и заботе, когда он забирал у нее Марка, чтобы она, измученная ночными кормлениями, поспала, вдруг присоединилось пока едва уловимое томление, словно он был мальчишкой, только-только вступающим на путь созревания. Он не собирался трогать ее как муж сейчас, когда она вся была в ребенке, когда ее тело еще менялось после родов и от кормления, но руки, ранее ощущавшие только тепло и нежность, вдруг вспомнили, как же хороша и сладка его женщина, и он то дело теперь касался ее ладонями и губами, вдыхая запах молока и разгоряченной кожи. Привычного, упоительного жара страсти не наступало, но чувственность его, разгоряченная плясками красной стихии, вдруг стала оживать.
Света словно замирала, настороженно и тихо прижимаясь к нему в эти моменты, и только стук сердца выдавал, как она переживает и волнуется.
Она и Марк надежно привязывали его к миру, как и приходящая к нему сестра по оружию Алина, которую он обязан был снова сделать сильной, как и посланные богиней тимавеш с любознательной Медейрой, как и долг найти того, кто пойдет освобождать богиню на Лортах. Все это не могло вернуть Чету желание взять клинки и снова обучать Мастеров, но все это заставляло его жить.
Накануне он обнаружил себя в своей оружейной, любовно поглаживающим клинки, здоровающимся с ними, как с давними друзьями — он узнавал их наощупь, вспоминал их, улыбался им, слышал их зов взять в руки, вспомнить, каково это. И когда он это осознал, ушел. Чтобы не растравливать сердце и душу, почти уже привыкшие к нынешнему положению дел.
Три дня уже то и дело били за окнами барабаны, когда Мастера и те, кто занимался с ними, выходили на ритуальные бои в дворцовом парке, и Четери дергался, сжимая руки, чтобы не появились клинки, а тело вздрагивало и требовало быть там, а не здесь, в кабинете, за бумагами и насущными проблемами. Биться, хохотать с братьями по оружию и учениками, обливаться холодной водой, кланяться огню в кострах, охотиться драконом и впиваться зубами в убегающую добычу. А затем возвращаться домой и любить свою женщину, улыбаться и ласкать ее, щедрую и любящую.
Только вот не мог Чет сейчас охотиться. И весело, беззаботно в ритуальном бою не смог бы участвовать — а вдруг убьет кого, чуть больше, чем надо, приложив силы?
В этот день Владыка Четери почтительно с другими воинами отстоял службу у часовни первого Мастера, принял подарки от своих учеников — все в этот день дарили что-то, сделанное своими руками, учителям, — поклонился вечному огню, горящему у мозаичного изображения Воина, которое Чет помнил, но видеть не мог, и вернулся во дворец.
Вернулся сам, без поводыря, хотя и знал, что идут за ним слуги следом, готовые помочь, если что.
Днем в парке за дворцом в тени деревьев он сам лично, пока не видела Света и ее родители, перерезал горло нескольких барашкам, хотя хотелось обернуться и сожрать их — но хорош и жалок был бы он, не способный охотиться, сожрав подношение Красному. Спустил кровь в поддон, сам выпотрошил и освежевал туши, и вырезал пахучие узлы, и натер солью и травами, и нанизал на четырехклинковые вертела, которые клали потом на опоры над ямами с углями. Столько раз он делал это, что мог сделать и без зрения.
Взялся за один вертел, — за остальные принялись слуги, — сам закрутил барана над мерцающими углями, поливая маринадом и бульоном. Иногда он отходил, передавая вертел слугам, потом возвращался обратно. Через несколько часов, когда давно тек по парку сладкий и сытный запах печеного мяса, Четери проткнул тушу ножом, лизнул кончик — вкуса крови не ощущалось, и довольно кивнул — готово.