Страница 78 из 98
Когда Ровент вернулся в Блакорию, он снова обратился к Майлзу. Теперь уже с просьбой отпустить его и берманов из его подразделения к Медвежьим горам — туда, где иномиряне двигались по долинам в сторону Бермонта и скоро могли пересечь границу и атаковать уже бермонтские поселения. Майлз, словно что-то подозревая, дал ответ только через сутки. Разрешил, но приказал не лезть на рожон: скорые холода и голод должны были иномирян уничтожить скорее, чем противник.
Что же.
Ольрен Ровент никогда не думал, что будет дуреть от отказа женщины так же, как когда был двадцатилетним медведем, впервые вызвавшим на бой другого бермана. Ничего ему не было больше мило на свете — и он вновь уходил в ночные вылазки, но теперь уже прорежая врагов, он бросался с оружием вперед в боях, а когда заканчивались патроны — рвал врага в медвежьем обличье, кидался на охонгов и тха-охонгов.
С берманами, к его удивлению, пошли и несколько десятков людей, которым тоже надоело лениво занимать городки и деревни и ловить охонгов и стрекоз в лесах. Среди них был и Бернард Кембритч, который, похоже, что-то подозревал. И пусть прямых вопросов не задавал, но смотрел с беспокойством и будто взялся Ровента опекать. Это было бы смешно, если бы не настойчивость мальчишки — он звал его на завтрак, он предлагал сразиться в шахматы или потренировать кулачный бой: Ровент бы его вынес на раз, но берег, объяснял, как правильно бить и прикрываться с его легким весом.
Один раз все же вырвалось что-то горько-злое:
— Что ты прицепился ко мне? Иди к ней, она свободна!
На что юный Кембритч спокойно ответил:
— Мне не нужно ваше разрешение, барон, но это недостойно с вашей стороны. И не рычите, я вас не боюсь. Может, лучше расскажете, что случилось?
— Не твое дело, — рявкнул Ровент. И Кембритч, пожав плечами, ушел.
— Я в прошлом, — нехотя сказал линдмор через несколько дней, когда они вернулись с вылазки, — совершил то, что она не может простить в настоящем.
— Я должен бы радоваться этому, — задумчиво проговорил Кембритч, — но, видите ли, барон, для меня важнее всего счастье той, кого я люблю. И если она будет счастлива с вами, а со мной нет, то смысл мне настаивать?
— Травоядная дурацкая позиция, — проворчал Ровент, морщась. — Я бы тебе не уступил.
— Так сейчас и не надо, — усмехнулся юный Кембритч, за что на спарринге Ровент его хорошенько повалял по земле. Не всерьез, конечно, потому что за правду не наказывают.
— Я поговорю с ней, — тяжело сказал Кембритч в другой раз, после того, как на их отряд налетели всадники на стрекозах: их всех перебили, а разъярившийся Ровент еще десяток минут после окончания боя рвал издыхающую стрекозу, драл когтями ей крылья, ломал лапы. — А вам бы, барон, прийти в себя.
— Не вздумай, — прорычал Ровент, понимая, что мальчишка прав и его заносит все больше. Барон на стоянке отряда в ущелье был мрачен и нервен, и люди его его не трогали. А вот Кембритчу дурное благородство не позволяло прислушаться к голосу благоразумия, и он пришел к палатке командира вместе с котелком каши и двумя тарелками, потопал громко у входа и проговорил вполголоса:
— Я знаю, что вы меня слышите. Выходите ужинать. Не хватало еще, чтобы вы от голода кого-нибудь из нас съели.
— И я даже знаю, кто это будет, — проворчал Ровент, выползая из палатки. Сел рядом с юнцом на камень, взял тарелку и ложку.
Признаться, ему последнее время все больше хотелось находиться в медвежьем обличье и все меньше в человеческом. У медведей так сердце не болит, инстинкт заглушает.
— Может, пройдет время, и она смягчится? — подумал он вслух, и только осознав это, поморщился: и так уже юнец наверняка считает его нытиком и размазней.
Но тот серьезно качнул головой.
— Сама не смягчится. Характер не тот, упорная очень.
Ровент вздохнул — что-то, а тут Бернард был прав. А тот продолжал:
— Я рассказывал, как мы познакомились? Мы оказались на одном форте во время обороны Дармоншира, и нас обоих захватили в плен. Тха-нор иномирян знал, что в форте служит брат герцога, то есть я, и пытками пытался заставить тех, кого захватил, указать на меня. Чтобы вынудить брата сдаться. Я ранен был… Церсия меня спасти пыталась. Потом они ее… — Кембритч сглотнул, — раздели, к кресту привязали, били, хотели… да… а она ничего не сказала. Настоящий боец… да. Тогда-то я и… — он осекся, потому что Ровент невольно смял в руке жестяную тарелку, и вздохнул. И замолчал.
Они оба молчали. Ровент в этот момент, сгорая от тяжелой, злой ярости, думал о том, что как жаль, что его там не было. А еще — что, пожалуй, если не получится у него, то он пожелает юному Кембритчу удачи. Потому что пусть он еще молод и где-то наивен, душа у него сильная и яркая, и мужчина из него получится такой, что сам Ровент был бы горд иметь такого наследника.
С каждым днем берману было все тяжелее, он все проговаривал, продумывал слова, которые могли бы смягчить серенитку. На мага фон Съедентента, который осматривая его после небольшого ранения, с юморком спросил «вы, барон, в бой за новыми шрамами ходите?» Ровент нарычал и чуть не полоснул прорезавшимися когтями. Благо, блакориец с завидной реакцией его обездвижил, долечил и отчитал так, будто в него в этот момент вселился сварливый прадед Ровента.
— Вы неадекватны, барон, и я сейчас же доложу об этом командующему Майлзу, — сказал маг. — Вы должны сами понимать, не мальчик уже, что вам нужно с фронта уходить — у вас проблемы с самоконтролем и агрессией. Подставите своих или нарветесь на смерть. Я сейчас вас подуспокою, а вы подумайте. А вздумаете еще раз на меня кинуться — я вас препровожу прямо в камеры замка Вейн, чтобы вам там головушку подлечили.
Ровент слушал его, кипя от сдерживаемой, глухой тоски — но понимал, что выволочку заслужил.
— Отпускаю, — предупредил маг, оступая. — Ну, что скажете, барон?
— Ты прав, волшебник, — процедил Ровент. — Не пиши Майлзу. Я завтра же подам своему королю прошение вернуть меня в Бермонт. Хоть это и позор.
— Могу проткнуть вам легкое, чтобы это был не позор, а ранение, — пошутил, не улыбаясь, маг, и линдмор, усмехнувшись, посмотрел на него.
— Я разберусь, волшебник. Спасибо.
Ночью ему снова не спалось, и он пошел медведем бродить по округе, забираясь все дальше в горы. Там-то и учуял он запахи людей и инсектоидов, доносившиеся из большой пещеры. У входа в нее горел костер.