Страница 73 из 98
Дни были однообразны — подразделение прочесывало леса, задерживалось в городках, проверяя, не осталось ли там иномирян и инсектоидов и шло дальше, к горам. Они уже поднимали к небу скрытые дымкой вершины на горизонте, и Ровент каждый день в ясную погоду любовался ими. Он горы любил так же, как Лариди — море.
Но спроси его, что бы он выбрал, если бы пришлось выбирать — горы или Церсию? И он, взрослый уже мужик, полновластный барон своих земель, боец, не смог бы ответить. Так она его зацепила, такой трепет и любовь вызывала.
Из Бермонта от сына пришло известие, что жена Хиля Свенсена, Тарья, родила, и Ровент, поморщившись — все же пора было выплатить виру и повиниться — велел сыну послать Свенсену, его жене и ребенку подарки. И написать записку, что отец желает доброго здравия и надеется, что после окончания службы госпожа Свенсен его примет и примет его извинения.
Ответа не было, но Ровент его и не ждал. Виру он выплатит и все останется в прошлом. А пока задача его здесь, и сердце его здесь.
И вот все сошлось — выдался свободный день. Солдаты Ровента проверяли подвалы и дворы нескольких занятых городков, и в одном из подземных гаражей разоренного аристократического поместья нашли частный листолет. Гараж иномиряне то ли не заметили, то ли не смогли вскрыть — и Ровент не смог отказаться от этой возможности, хотя управлял листолетом всего несколько раз: в горных долинах Бермонта аппараты были почти бесполезны, так как имели ограничение по набору высоты относительно уровня моря.
Берман сам сел за штурвал и полетел тремя сотнями километров на восток, туда, где по его сведениям, работало подразделение Лариди. А в подарок повез он ей новенький синий платок с красными маками, который выменял у старушки на стихийном рынке в одном из городков на два военных пайка. Жителей занятых городков и так кормили, а Ровент был готов расплатиться деньгами или работой. Но тем, кто пережил голод, любой запас еды был нужнее.
Ровент сам по возможности уходил охотиться, как и другие берманы, поэтому пайки у него копились — и он иногда вот так выменивал на них что-то или отдавал в общий котел.
Спустя пару часов показались внизу ратуша и красные кирпичные домики городка, в котором остановилась Лариди. Близко клубилась грозовая туча, под которой стояла темная завеса дождя, и раскаты грома проникали в кабину. Как бы было хорошо побегать медведем под дождем, почесать бока о сосны в лесу…
Ровент хлопнул себя по спорья́ну, кошельку из кожи, который берманы носили поверх гъёлхта, ибо карманов национальный наряд не предусматривал: там и лежал платок. А затем направил листолет вниз, к свободному месту на площади (та была заставлена военными машинами и полевыми кухнями, у которых толпились солдаты и местные жители) шагах в сотне от ратуши. Где еще могла быть Церсия, как не там?
Серенитка, окликнутая им, подтвердила, что подполковник Лариди — внутри. Но он и сам ее видел уже в окно второго этажа, о чем-то разговаривавшей с невидимым собеседником. Ровент ускорился, когда Церсия, словно почуяв его, глянула в окно, замерла с нечитаемым взглядом, не отреагировав на его поднятый в приветствии кулак, а затем, что-то коротко сказав собеседнику, исчезла из проема. Наверняка пошла его встречать.
Сердце Ровента наполнилось теплом, и он, лавируя меж машин, крепко пахнущих бензином и маслом, порохом и мокрой резиной, добрался до крыльца.
Дверь распахнулась. Вышла Лариди, и он снова обомлел, рассматривая ее строгое красивое лицо, сильные плечи и грудь, крепкую талию под кителем и круглые бедра. Моргнул, посмотрел в темные, словно грозовые глаза. Прокатился по небу гром, потемнело, упали первые капли.
— Церсия, — проговорил Ровент с нежностью и шагнул к ней. — Я тебе подарок принес, — и он вытащил из спорьяна платок, развернул его — яркие цвета почти засветились под серым небом. — Нравится?
Она помолчала, разглядывая подарок. Выглянул на минуту из-за порога пес тер-сели и Ровент, усмехнувшись, свистнул ему — но пес мотнул башкой и пропал в темноте.
— Красивый платок, — согласилась она, и что-то было в голосе тяжелое и недоброе. — Только я его не возьму, Ольрен Ровент. И видеть тебя больше не хочу. Не ходи ко мне больше.
Он как дурак, так и застыл с этим платком. Застыли и люди у машин, слышавшие диалог, и кто-то за спиной Лариди в темноте ратуши застыл.
Ярость и недоумение, всколыхнувшиеся мигом, едва не заставили его зарычать, схватить все-таки дурную женщину и уволочь в лес, чтобы там потребовать объяснений. Ему как щенку сопливому при всех отворот дает!
— Я хочу знать, почему, — прорычал он: клыки все же не удалось удержать, и они прорезались на секунду, но Лариди не испугалась, лишь губы сжала. Ровент опустил руку. Уголок платка мазнул по влажной брусчатке.
— Мне написали, что во время переворота ты захватил жену коменданта королевского замка, — Лариди стояла по-солдатски, заведя руки за спину, а голос был ровный, спокойный. — Беременную женщину. И угрожал коменданту, что будет она у тебя пленницей навсегда, если он не откроет ворота. Было такое, Ровент?
Вот когда думал, что уже искупил прошлое, а оно секирой прилетело тебе по голове.
— Я не причинил ей вреда, — ответил линдмор и поморщился: это прозвучало как оправдание.
— Причинил, — сухо ответила Лариди. — Я не могу быть с мужчиной, который может так поступить с женщиной. Это противно моей сути и будет предательством крови матушки-богини.
Он усмехнулся. Снова громыхнуло и с гулом упал на землю ливень, мгновенно промочив и Ровента, и Лариди.
— И ты, и я солдаты, — он старался говорить спокойно, — и убиваем без сомнений во имя победы и того, во что верим. У Бермонта должен был быть сильный король, а не чужачка-королева. Да, я думал, что стану королем, потому что моя кровь сильна, но я думал об этом исключительно потому, что считал короля уже мертвым, удерживаемым колдовством чужачки… да, я ошибался. И она доказала, что сильна и достойна, и теперь я служу ей как самый верный слуга. Но тогда я верил в то, что спасаю страну. Ты меня винишь за то, что я делал все ради того, во что верил? Всю жизнь с начала времен берманы воевали и уводили к себе в клан жен и детей тех, кого они победили. Такова наша традиция. Да, я ошибся в тот раз, тщеславие и нелюбовь к чужакам застили мне глаза. Мой король уже судил и наказал меня, и я искупил перед ним вину службой и кровью. С мужем той женщины я примирился и готовлю им виру. Разве этого недостаточно?