Страница 33 из 98
— Тебе меня жаль, — догадалась Алина.
— А тебе не было меня жаль, когда ты слушала мою историю про то, как я был заперт на Лортахе? — напомнил Жрец и принцесса кивнула. — В жалости нет унижающего. Я помню, каково это — почти потерять надежду, пташка. Я помню, каково это желать хоть на мгновение увидеть того, кого ты любишь. Я скучал по моей Серене, по моей Туре, по моим братьям, хоть не со всеми мы были дружны тогда. Жена моя, вода, раз в год ухитрялась докричаться до меня, иногда реже, иногда — раз в десяток лет, и я жил от одного эха ее голоса до другого, я впадал в отчаяние, я терял силы… и вновь получал их, когда слышал ее. Получал от тех, кто молился мне, кто помнил меня, кто лил мне жертвы, несмотря на то, что я давно не проявлялся на Туре.
Его рука так и поглаживала ее спину, и Алина завороженно смотрела на то, как шевелятся его губы.
— Поэтому я понимаю тебя, — продолжал он. — Но вот что я тебе скажу, пташка. В ожидании можно копить силы, а можно терять их. Отчаяние и страх заставляют их терять. Я незадолго до того, как ты появилась на Лортахе, так отчаялся, что думал выйти на бой с богами Лортаха и пасть в бою, только бы не обессиливать дальше, теряя надежду. Представляешь, что бы было, если бы я не выдержал напряжения, ожидания, и поступил бы так?
Алина, вздохнув, кивнула. Обняла его еще раз и перебралась на скамейку. Но пересилить себя не смогла, обхватила обеими руками его плечо, прижалась к нему виском.
— Расскажи мне, что ты делаешь в Тидуссе, — попросила она. — И что ты хочешь от будущей империи.
И он обстоятельно и не торопясь, в совсем не похожей на Макса манере рассказал о том, как видит он будущее материка Туна и империи Нахтанга. Он говорил, а Алина словно воочию видела сеть дорог, и множество современных городов, больших и малых, поля, на которых колосится зерно, тучные стада, охонгов, которые плодятся теперь не так обильно, как на Лортахе, и поменьше, чем там, с корову, — но при этом помогают осваивать новые земли, строить и копать. Университеты и научные центры, и народ, который живет в процветании и мире.
— Выглядит почти невозможно, — сказала она, зачарованная этими видениями.
— Выйти с Лортаха на Туру тоже было почти невозможно, — ответил Вечный Ворон. — Но вы смогли. Все возможно, если есть сила и воля, эту силу организующая и направляющая.
— На меня сейчас накладывает какие-то обязательства то, что фактически я твоя императрица? — осенило Алину.
— Сейчас нет, — ответил он. — Живи свою молодость, пташка, учись, набирайся сил. Но потом, если ничего не поможет вернуть твоего мужа, мне нужно будет представить тебя людям. Чтобы они привыкли к тебе и приняли тебя как мать-императрицу. И тебе нужно будет научиться править страной, которую ты потом отдашь нашему сыну. После того, как он вырастет и примет мою корону, ты всегда сможешь удалиться от дел и жить свою жизнь.
— Хорошо, — она уже почти засыпала, и не мешал ей холод под щекой, и было ей уютно и спокойно. — Ты обещал, что я могу приходить к тебе. Я не буду наглеть, обещаю. Но иногда… это сильнее меня.
— Я велю подготовить тебе покои, — кивнул бог смерти. — А сейчас дай мне свою руку с браслетом.
Алина протянула руку — и он коснулся брачного браслета, и на темном металле с золотистыми искорками засиял отпечаток его пальца.
— Коснись его и пожелай перенестись ко мне, — объяснил он. — И тебя перенесет ко входу во дворец. Коснешься второй раз — вернешься обратно. Пока у меня только собирают арки телепортов, будешь ходить так.
— Спасибо, — вздохнула Алина. Отодвинулась от него. — И прости, что позвала, Великий. Но я так рада, что ты пришел.
— Ты еще очень молода, — усмехнулся он и погладил ее по щеке, — ты растеряна, и иногда нужно, чтобы тебя утешили. А мне, — он поглядел на небо, — мне надо общаться со смертными, пташка. Чтобы не забыть, что ваши жизни и желания тоже имеют значение. У тебя своя аскеза, а это — моя аскеза.
Он ушел, улетели вороны в свои гнезда, провалились сквозь землю сомнарисы. А Алина, растревоженная тем, что так близко видела Макса — пусть и не он это был — легла спать. И перед сном вспомнила она их единственную с Максом близость — такую нежную, такую желанную, острую, на грани жизни и смерти…
… Макс склоняется над ней, спящей на спине, целует в висок, и она сквозь сон чувствует, как губы мужа спускаются по щеке вниз, к шее. Он вжимается в кожу лицом и вдыхает глубоко и сильно. Он чисто выбрит и пахнет чистотой, он уже успел поработать, а Алина то ли еще спит, то ли уже спит, и просыпаться хочется и не хочется одновременно. Потому что очень сладко в этой дреме чувствовать, как садится он рядом на кровать, как легко сдвигает одеяло, накрывает колено ладонью, поглаживая его будто бы даже небрежно — а затем касается и губами, и языком, и скользит выше, собирая складками тонкую ночную сорочку… переворачивает Алину на живот и опускается сверху, вжимая ее в кровать горячим сильным телом…
Алина открыла глаза, тяжело дыша. Кожа ее была влажной, тело — полным томления, и принцесса вновь зажмурилась, желая ухватить то самое экстатическое переживание, что ощутила она в этом жарком сне.
Чувственность ее, разбуженная за долгий путь с Максом, щедро замешанная на любви и восхищении этим невозможным человеком, запечатленная их единственной ночью, напомнила о себе. И о том, что по мужу скучает не только сердце, но и тело, окрепшее за неполных два месяца, что прошли с выхода с портала, и почти поборовшее ватную, глушащую все чувства слабость.
Алина улыбнулась в утренний сумрак, пробивающийся сквозь ставни.
— Все будет, — прошептала она себе. — Все обязательно будет, Богуславская.
И она задавила тень тоски на краю сознания, рационально шептавшую, что всего может и не быть, повернулась на бок и обняла подушку, вжимаясь в нее лицом. Все будет. Все будет, моя любовь.