Страница 16 из 98
Глава 4
Север Инляндии, начало июля
Двое серенитских воительниц-стрелков, шагающих в патруле вокруг деревеньки, где встал лагерем один из батальонов инляндской армии, остановились, всматриваясь в вечерний лесок. За их спинами бойцы разбивали палатки, занимали опустевшие, вполне современные домики, готовили еду на кострах и полевых кухнях. Деревеньку они заняли сегодня и врага здесь не оказалось, но патрули были необходимы: приходилось уже на маршах и стоянках отбиваться от одичавших охонгов.
В зарослях мелькнула крупная тень, и стрелки мгновенно сняли с плеч винтовки, прицелились. И тут же опустили оружие.
Меж деревьев, расчерченных пятнами света от садящегося солнца, бежал быстрее призового рысака громадный черный медведь, сжимая в зубах здоровенную косулю.
— А он знает толк в подарках, — пробормотала младшая патрульная, наблюдая за тем, как приближается зверь. Тот на краю лесочка остановился, бросив косулю, перекинулся в мощного человека, чье тело, покрытое темными волосами, было одето лишь в зеленый берманский гъёлхт. Гость, взвалив на плечо добычу, направился к лагерю.
— Стой. Представься! — для порядка крикнула старшая, сержант Акирос. Для порядка, потому что и она, и все уже знали, кто это и как зовут.
— Линдмор Ольрен Ровент, — откликнулся берман. Ноздри его раздувались то ли от долгого бега, то ли вынюхивая ответ на последовавший вопрос. — В лагере она?
— Да. Доложу, — ответила сержант, не спрашивая, кто «она». И направилась меж палаток и домов к дому, где остановилась подполковник Лариди и другие офицеры батальона.
Берман шагал за ней, кивая на приветствия соплеменников, приписанных к батальону Лариди и тоже уже не удивлявшихся его появлению здесь, и внимательно оглядывая то, как все здесь устроено. Увиденное ему явно нравилось.
Патрульная постучалась в дверь. Вошла. Дом, чуть отсыревший за время отсутствия хозяев — в этой деревушке оставались всего несколько стариков — встретил ее запахом дымка от топящейся печки и светом свечей: электричество в этой части Инляндии не скоро еще появится.
Лариди сидела за столом — писала ежевечерний отчет в генеральный штаб, оставшийся в Лаунвайте. Отчеты отправлялись через почтовый телепорт. У ног ее лежал громадный пес тер-сели, который теперь был с хозяйкой почти неотлучно — лишь иногда просачивался сквозь землю к подземным водам или уходил понырять в колодцах, ручейках или озерах, набраться силы. Он лениво поднял голову, посмотрел багровыми глазами и вновь уронил ее. А затем принюхался заинтересованно, встал.
— Разрешите доложить, подполковник, — вытянулась по струнке Акирос.
Лариди подняла голову.
— Докладывайте, сержант.
— Линдмор Ольрен Ровент прибыл в расположение батальона.
Лариди невозмутимо кивнула.
— Попросите подождать. Я закончу через десять минут.
— Так точно, подполковник!
И Акирос развернулась, думая, что барон как равный по должности — он командовал батальоном, двигавшимся ближе к морю параллельно их подразделению, — мог войти к командиру сам, без доклада. Да и как спасший ее в боях в Норбидже тоже: сержант тогда прикрывала Лариди и все видела через прицел.
Однако же стоит на улице, ждет. Терпит, хотя по морде его видно, что терпеть он не приучен, а приучен повелевать и командовать. И что упрям он донельзя, однако ж на что надеется? Все знают, что в Бермонте женщины при мужьях своих молчат, глаз поднять не смеют, и что те скажут, то и делают. Да на Маль-Серене у мужчин больше свободы, чем у женщин у берманов! И не пойдет этот, по нему же видно, мужем на остров богини. А Лариди для берманской жены не сойдет, как любая женщина, выросшая под крылом Синей. И чем это закончится, интересно не только младшей напарнице-патрульной сержанта, но и ей самой, которая уж четвертый десяток разменяла. Да и всем-всем в батальоне, независимо от национальности, кто этот цирк наблюдает уже какую неделю.
Берман выслушал сержанта спокойно. Кивнул. И так и остался ждать. Выглядело бы это даже унизительно — стоял он на улице в медленно наступающих сумерках, вокруг ходили бойцы, дымила полевая кухня, — но в его фигуре не было ничего унизительного. Более того, создавалось ощущение, что это он позволяет женщине… капризничать?
Сквозь дверь просочился пес тер-сели, и линдмор усмехнулся, свистнул сквозь зубы. Присел на одно колено.
— Ну здравствуй, — проговорил серьезно. — Как охраняется? Все штатно? Не было проблем?
Пес рыкнул что-то словно даже едкое.
— А тебе бы все насмехаться, — хмыкнул берман. — Но хорошо, что ты остался с ней, знаешь. Мне так спокойнее.
Акирос, не позволив себе улыбку, направилась к напарнице. Интересные все-таки времена настали.
Лариди вышла, как и обещала, через десять минут, и барон, поглядывавший на легкие оранжевые облачка на прозрачном небе: солнце недавно скрылось за деревьями, но еще не село, — и принюхивавшийся к запаху еды, шагнул навстречу. Пес остался сидеть на месте, только голову наклонил с любопытством.
— Церсия, — сказал Ровент обрадованно на серенитском. С ней он разговаривал на ее языке, и владел им почти без акцента, но мелодичный, полный гласных, напоминающий накат волны на берег язык в его исполнении казался резким и рычащим. — Вот, — и он стянул с плеча несчастную косулю и протянул на обеих руках серенитке. — Это тебе.
Подполковник дар осмотрела бегло, кивнула.
— Хорошая добыча. Пойдем, отдам поварам.
И они под осторожными взглядами лагеря направились туда, где дымила ближайшая полевая кухня. Пес направился за ними.
Повара косулю приняли, не удивляясь. Не первый раз, чего уж удивляться. Барон в их подразделение наведывался не реже раза в неделю.
— Прогуляешься со мной? — спросил он, отирая руки от крови. Лариди кивнула на висевший неподалеку рукомойник — и берман благодарно рыкнул, направился к нему и заплескался там, смывая кровь с рук и плеча. На спине тоже осталось, но она не стала говорить, он сам почуял, как-то дотянулся, смыл. И так, мокрым, и пошел к ней.
Зверь как есть. И ходит вокруг, как зверь перед равным противником, да не подобраться никак. Намерение и желание его ощущалось плотным, горячим. Тут и сенсуалисткой не нужно быть, чтобы все почуять.
— Ты не устал сюда ходить, медведь? — спросила она, когда он подошел. — Над тобой забавляются.
Он поморщился. Должен был бы оскорбиться. Но ярости от него она не почуяла.
— И не устану, — сказал веско. — Мои намерения честны. В них нет смешного.