Страница 97 из 464
Матиасу уже доводилось использовать таких «железных сестер» — иногда одного вида этого инструмента медленной и мучительной смерти хватало, чтобы сломить волю еретика. А рядом с «сестрой» виднелись пугающие очертания «тилийского сапога» — тошнотворного устройства, позволявшего медленно и скрупулезно переломать все кости в ноге жертвы.
Ивар Коль обнаружился растянутым на длинном деревянном столе, возвышавшемся в самом центре камеры. Руки Коля стискивал металлический зажим, ноги — точно такой же на другом краю стола. Оба зажима соединялись с натяжными барабанами посредством крепких веревок.
Дыба, дьявольское изобретение какого-то давно забытого садиста, ненавистное орудие, однако не менее необходимое для Матиаса и его коллег, чем меч или пистолет.
Дворецкий, растянутый на дыбе, никак не отреагировал на склонившегося над ним охотника. Лицо Коля было бледным, со лба капал пот, челюсти крепко сжались от напряжения и постоянной боли. Матиас взглянул на раненую ногу мужчины, с некоторой тревогой отметив смазанные красные пятна на поверхности стола.
Дворецкий, и без того ослабший из-за раны, вряд ли сможет выдержать долгие допросы.
— Он что-нибудь рассказал? — вскинулся охотник, когда Штренг с гулким лязгом захлопнул дверь.
— Да я всего час с ним ковыряюсь, — откликнулся наемник. — Ни кожу еще не надрезал, ни кости не освежевал. — Штренг с нездоровым энтузиазмом улыбнулся, взглянув на пленника. — Не волнуйся, он скоро заговорит. Но я надеюсь, не слишком скоро, — добавил наемник и улыбнулся шире.
— Меня не волнуют твои кровавые развлечения, — огрызнулся Матиас. — Заставь этого негодяя говорить!
— Я как раз собирался познакомить герра Коля с моим дружком, — злорадно продолжил Штренг, помахав раскаленным металлическим прутом, пропуская реплику патрона мимо ушей. — И герр Коль вот-вот запоет, как дива из Альтдорфского театрального квартала, — добавил он с ноткой хвастовства и шагнул ближе.
Распятый на дыбе дворецкий жалобно всхлипнул.
Матиас упреждающе поднял руку, приказывая наемнику подождать немного.
— Моему помощнику не терпится взяться за работу, — начал охотник, и его бархатный голос стал холодным и угрожающим. — Дай мне повод не подпускать его к тебе — и я не подпущу. Все, что от тебя требуется, — рассказать мне то, что я хочу услышать.
Услышав эту угрозу, Коль застонал. Он широко раскрыл глаза, затравленно и жалобно глядя на своих мучителей. Матиас с удовлетворением отметил смирение, плескавшееся в этих глаза.
— Я знаю, что этим нечестивым ритуалам тебя обучил хозяин, — заявил охотник на ведьм. — Он сам в этом признался.
Пленник снова застонал — если у него и оставалась какая-то надежда на то, что Вильгельм Клаузнер сумеет его спасти, то теперь она улетучилась.
— Должен признать, мне далеко не сразу удалось разговорить его, — продолжил Матиас, улыбнувшись. — Он упорно повторял, что понятия не имел о твоих планах, и совершенно очевидно желал переложить всю вину за эту ересь на тебя.
Коль взрыкнул, затем в отчаянии зарыдал, услышав о предательстве патриарха. Тульманна ничуть не беспокоило то, что пришлось солгать, — преданность Коля хозяину была самым большим препятствием на пути к нужным ответам. И как только это препятствие исчезнет, дворецкий охотно расскажет все, что нужно.
— Лорд Клаузнер не стал бы… — пробормотал Коль опухшими, разбитыми губами.
Охотник на ведьм уцепился за этот отчаянный протест.
— Твой хозяин сейчас озабочен спасением собственной шеи, — проговорил Матиас. — Он готов выставить еретиком любого человека в этом доме, если это как-то поможет ему избежать петли и не занять твое место на дыбе, — закончил он с некоторой злобой.
— Я преданно служил ему! — всхлипнул Коль. — Все, что я делал, я делал по приказу хозяев!
Матиас мрачно усмехнулся и провел рукой по чересчур длинным клещам.
— Я где-то уже видел похожую эпитафию, — протянул он, делая вид, что задумался, а потом притворно ахнул, будто от нахлынувшего озарения. — Ах да, Машерат, капитан сильванийской гвардии Влада фон Карштайна! Кажется, что-то такое написали на том десятифутовом столбе, на который его насадили. Поговаривали, что эта свинья неделю умирала… — Матиас холодно взглянул на распятого дворецкого. — Но я жду, что ты будешь посговорчивее, чем Машерат.
Коль зажмурился, не в силах выносить пристальный взгляд охотника на ведьм.
— Лорд Клаузнер дал мне пергамент, где он описывал ритуалы, которые мне следовало провести. Он сказал, что эти ритуалы предназначены для защиты его семьи и для сдерживания сил Древней Ночи.
Матиас кивнул, обдумывая услышанное.
— Значит, старый Вильгельм никогда не показывал тебе никакой книги или других чародейских записей? Он дал тебе только этот пергамент, исписанный его собственной рукой? — Охотник принялся расхаживать по камере. — Скажи-ка, а отец Вильгельма точно так же проинструктировал тебя насчет этих ритуалов?
С лица Коля сошли последние остатки румянца. Дворецкому явно стало не по себе, когда Матиас упомянул его участие в предыдущих преступлениях. Время тщательно выбираемых слов и напускной доброты миновало. Охотник на ведьм метнулся через пыточную и хлопнул обеими ладонями по поверхности стола.
— Я прекрасно знаю, сколько зла ты сотворил, Ивар Коль! — отчеканил он. — И ты ответишь за каждое прегрешение, очерняющее твою мерзкую душонку! Но сначала ты расскажешь мне, откуда узнал про эти богомерзкие ритуалы, а затем укажешь, где вы ее храните!
— Храним что? — Сорванный голос Коля напоминал писк.
Охотник наклонился, оказываясь практически нос к носу с узником.
— Гримуар, — прошипел Матиас. — Источник всей этой скверны. Чародейскую книгу Гельмута Клаузнера.
* * *
Грегор стоял рядом с дверью, молча глядя на больного, изможденного патриарха. Старик смотрел на него в ответ, и в его глазах было столько стыда, что Грегор понимал: охотнику на ведьм уже не нужно убивать Вильгельма. Когда отвратительная правда вскрылась, все, чем был старший Клаузнер, сгинуло бесследно.
Никто не вспомнит героя, добиравшегося до самых темных уголков Империи в погоне за врагами человеческими. Никто не вспомнит великодушного правителя, заботившегося о процветании и безопасности своих земель. Возможно, никто даже не вспомнит, как горячо он любил свой дом и как бесконечно был привязан к своей семье.