Страница 96 из 464
— Входи в этот дом свободно и по собственной воле, — произнес Антон, глядя во тьму. Привратник выглянул, пытаясь понять, к кому обращается молодой господин. Мрак и тени казались непроницаемыми, будто сгустились у самого порога. А затем в лицо пахнуло холодком и запахом склепа, и привратник отшатнулся, но было уже слишком поздно — из темноты метнулась тонкая, как у скелета, рука и одним уверенным движением переломила мужчине шею, как соломинку.
Тень проскользнула над подергивающимся трупом привратника, и Антон приветственно поклонился. Но Сиббечай уже не обращал на своего раба внимания — тот выполнил свою основную задачу. Таковы были странные правила, ограничивающие силу немертвых, — никто из них не мог пересечь порог жилища, пока его не пригласил кто-то из хозяев. Костлявое лицо вампира снова растянула улыбка при мысли о том, как замысел некроманта обратился против него самого. А затем Сиббечай задумался, как быстро волки прикончат его бывшего соратника.
— Вон там, — прошипел Антон, указывая рукой на лестницу. — Клаузнер там, наверху.
Сиббечай улыбнулся шире, монструозные клыки сверкнули в неверном свете очага. Скоро он вернет себе все, что у него отняли.
Глава девятнадцатая
Пока охотник на ведьм спускался по лестнице в подземелья крепости, черный плащ развевался у него за спиной. Настроение Матиаса было еще мрачнее, чем его одежда.
Клаузнеры оказались вовсе не такими чистосердечными и набожными заступниками Храма, какими их рисовали легенды и история, и от этого сердце охотника болезненно ныло. Если даже такой благородный род, как Клаузнеры, оказался столь чудовищно запятнан, то оставалось только гадать, насколько глубоко порча вонзила когти в плоть имперского общества.
Несмотря на все слова, сказанные, чтобы подбодрить Грегора, скверна в этой семье оказалась ужаснейшей из всех, о которых Матиасу доводилось слышать. Здесь ведь не просто один безумец осквернил родовое имя неким проступком. Здесь жуткая, еретическая традиция растянулась на столетия, уходя корнями к самому основанию. Ван Хал все-таки был один, а Клаузнеры — целой династией, и вся честь, окружавшая их имя, оказалась не более чем тщательно поддерживаемой иллюзией. Какой бы ложью они себя ни утешали, как бы ни оправдывали свое еретическое колдовство, но Клаузнеры сами являлись той самой мерзостью, на которую охотились во имя Зигмара.
Может быть, Грегору удастся очистить имя и основать род заново? Именно ему и придется это делать, потому что Антон вряд ли возьмется за такую неблагодарную задачу. Понадобится не одно поколение, чтобы искупить грехи предков и смыть всю пролитую кровь.
Однако сначала требовалось уничтожить тот нечестивый колдовской гримуар, искусивший Гельмута Клаузнера на грех. Матиас не мог допустить, чтобы эта богомерзкая книга уцелела.
Он снова вспомнил заковыристый почерк ван Хала, испещривший страницы «Либер Мортис», и безумную скверну, сочившуюся из каждого слова. Матиасу спалось бы куда спокойнее, если бы он знал наверняка, что эту книгу стерли с лица земли. Не в его силах было решать судьбу «Либер Мортис», но он совершенно точно мог уничтожить гримуар Сиббечая. Дом Клаузнеров не мог надеяться на прощение до тех пор, пока причина их падения продолжала существовать.
Гулким шагом охотник подошел к тяжелой металлической двери, отрезавшей старую пыточную от остальных погребов. Какая-то болезненная прихоть заставила предыдущих Клаузнеров расположить подобную камеру там, где слуги постоянно будут проходить мимо, торопясь по своим делам, хотя, по идее, следовало бы спрятать ее подальше от глаз.
Пытки являлись важнейшим инструментом охотников на ведьм — страх истязаний сломил не одну ведьму и обратил в бегство не одного колдуна, заставив тем самым выдать себя. Но, несмотря на всю полезность, этот инструмент оставался презренным, и потому храмовники старались не использовать его в открытую. А здесь пыточная располагалась у всех на виду, демонстративно показывая, кем был давно почивший патриарх и что он творил.
Из-за дверей послышался стон, а следом — отрывистый, хриплый рык Штренга.
Матиас поднял затянутый в перчатку кулак и забарабанил по ледяному металлу.
— Зигмар защищает, — проговорил охотник. Это была условная фраза, принятая между Тульманном и Штренгом, — она значила, что все в порядке и дверь можно открыть.
Матиас понимал, что рискует, проводя расследование прямо здесь, но, с другой стороны, так быстрее всего удалось бы раскрыть заговор и избавиться от всех погрязших в ереси крыс.
Собственная безопасность охотника едва ли волновала — жизнь и смерть не имели для него значения. Он оставил Рейкхерцу запечатанное письмо, в котором описывал свои открытия. Если Матиас не вернется в «Каргу» на рассвете, хозяин таверны отправится в Вуртбад и отвезет письмо в Храм Зигмара. Охотник не сомневался, что простодушный лавочник выполнит приказание в точности, а значит, письмо очень скоро окажется на столе у Сфорцы Зерндорффа.
Матиас мрачно подумал о том, что его смерть не принесет Клаузнерам никакой пользы. Наоборот, на смену скальпелю хирурга придет топор головореза — Зерндорфф-то не станет особо переживать о такой ерунде, как чья-то там невиновность. Если генерал охотников Юга прочитает отчет, он придет сюда с небольшой армией и разнесет крепость Клаузнеров по кирпичику.
Штренг открыл дверь внутрь, сжимая в руке раскаленный металлический прут, и был готов вышибить мозги любому незваному гостю, если окажется, что охотник явился не один.
Удостоверившись, что Матиас никого с собой не привел, наемник посторонился. Проскользнув в убогую сырую камеру, охотник окинул ее ледяным взглядом и ощутил себя так, будто оказался в кабинете инквизитора-солканита.
Со стальных скоб, привинченных к двум стенам, свисали металлические кандалы. Прямо в каменном полу было обустроено большое кострище, а рядом покоились массивные меха, позволявшие раздуть пламя жарче дыхания демона. Под потолком болтались подвесные клетки, такие маленькие, что вряд ли смогли бы вместить человеческое тело, сколько его ни сжимай.
На пыльной деревянной стойке дожидалось невероятное множество щипцов, клещей и пил для костей и даже несколько таких штук, которых Матиас никогда раньше не видел и, честно говоря, не горел желанием узнать, для чего они нужны. Один угол камеры полностью занимал огромный железный саркофаг, и его крышка болезненно напоминала барельеф молящейся аббатисы.