Матиас Тульманн. Охотник на ведьм

Матиас спешился и отошел в кусты, растущие рядом с тропой, придавливая сапогами мягко осыпающийся папоротник. Протянув руку, охотник отвел в сторону перепутанные ветки ежевики, обнажая нечто, наполовину скрытое в гнилой лесной подстилке. Это оказался кусок изящной кладки, по всей видимости когда-то бывший частью колонны или столба. Матиас некоторое время внимательно разглядывал его, медленно проводя пальцами по плавным изгибам и острым углам.

— Здесь прежде жили эльфы, — проговорил охотник.

— В этих лесах встречается немало подобных руин, — ответил Грегор. — Правда, многие из них уже давно разрушены, и фермеры и селяне растащили их на камень для домов.

Оставив обломок колонны в покое, Матиас вернулся на тропу, охваченный смутной тревогой. Эльфы были странной волшебной расой, и их поступки и нравы не всегда удавалось понять. Они владели магией и умели подчинять себе ее сверхъестественные течения так ловко, как не смог бы ни один простой человек. Это их умение соратники Матиаса по службе часто считали верным признаком порочности, унаследованной древней расой. Им нельзя было доверять, как на собственной шкуре убедились некогда гномы, а в оставшихся от их зданий развалинах обитали привидения и ощущались следы чар, наложенных давно почившими строителями.

Матиас задумался, не могла ли болезнь, которую Грегор звал порчей, каким-то образом быть связанной с близостью этих руин. И, конечно же, оставалось только гадать, не являлась ли эта порча еще одним симптомом той большой беды, что обрушилась на земли Клаузнеров.

— Значит, старый Гельмут построил свою крепость на костях эльфов… — протянул Матиас, оборачиваясь туда, где лежал замок, скрытый далеко за непролазной чащей. — Интересно, насколько хорошо он сам понимал, что делает.

— Выпей вот это, — сурово велела женщина, поднося ко рту старика плошку с горячим бульоном.

Вильгельм крепко стиснул зубы и демонстративно отвернулся.

— Я не стану это терпеть, — укорила его женщина.

Она выглядела моложе старика, лежавшего на кровати закутанным в груду одеял и шкур, и в ее длинных рыжих волосах только начала пробиваться седина. Женщина была миловидной и явно когда-то считалась красавицей, пока рука времени не начала ласкать ее пышное, крепкое тело. Жизнерадостное лицо и яркий здоровый румянец разительно отличались от иссохшего и бледного привидения, ворчавшего сейчас из своего гнезда подушек и одеял.

Никто, взглянув на эту пару со стороны, не смог бы и заподозрить, что Ильза на несколько лет старше своего мужа.

— Этот суп прогонит холод, которому ты позволил за браться в свои старые упрямые кости, — сказала Ильза, и на ее круглом лице расцвела улыбка.

Супруг обернулся, глядя на нее.

— Я хозяин в этом доме или кто? — прорычал он, но шепелявость превратила рык в шипение. — Проклятье, женщина, я не желаю пить твое варево, оставь меня в покое!

Ильза склонила голову, выслушивая брань Вильгельма.

— Ну конечно, это же я заставляла тебя бегать по утреннему холоду, как голодного полурослика! — Она снова поднесла плошку к лицу старика. — А теперь выпей это, если только тебе не нравится, когда по жилам течет ледяная вода!

— Ее светлость права, — добавил Ивар Коль, склонившийся сбоку от камина, расшевеливая угли железной кочергой. Он уже снял тяжелые меха после утренней поездки и заменил их черной ливреей и мантией.

— Видишь! — торжествующе заявила Ильза Клаузнер. — Даже вредный старый Ивар считает, что тебе нужно делать то, что для тебя полезно.

Кисло покосившись на слугу, Вильгельм открыл рот, позволяя супруге накормить его. Ильза не отступала до тех пор, пока плошка не показала дно.

— Довольна? — буркнул Вильгельм, когда жена убрала опустевшую плошку.

Ильза не успела ответить — старик снова зашелся удушающим кашлем.

— Что же заставило тебя выскочить на мороз? — спросила она, обеспокоенно нахмурившись и ласково поглаживая супруга, стараясь унять его кашель. Затем обернулась к дворецкому и резко добавила: — А ты должен был понимать, что делаешь, Ивар! Он ведь уже не юноша!

— Его светлость по-прежнему весьма страшны в гневе, — возразил дворецкий. — А сегодня утром ваш супруг не желал слышать никаких возражений, и я сомневаюсь, что даже вы сумели бы его остановить.

Вильгельм между тем наконец-то прокашлялся, и жена снова обернулась к нему.

— Ты слишком добра ко мне, Ильза, — проговорил старик, касаясь скрюченными пальцами ее щеки. — Все боги улыбнулись мне в тот день, когда ты появилась в моей жизни. — Он поднес руку жены к губам, затем снова откинулся на гору подушек. — Не могу представить сокровища драгоценнее в этом мире, чем любовь такой женщины, как ты. Ты, и Грегор, и Антон, — перечислил патриарх, улыбаясь, — никогда еще в доме Клаузнеров не было столько счастья разом.

Ильза встала с кровати мужа, украдкой смахнув слезу.

— Ты разглагольствуешь, как какой-нибудь прелюбодей и подкаблучник. Ложись уже и отдыхай. — Она перевела суровый взгляд на Ивара Коля. — Ему нужно поспать.

— Ивар, погоди минутку, — позвал Вильгельм хриплым шепотом. — Мне надо обсудить с тобой пару вопросов.

Ильза смерила обоих мужчин укоризненным взглядом.

— Обсуждайте, но только побыстрее, — согласилась она. — А потом ты наконец отдохнешь, — добавила Ильза, пригрозив супругу пальцем, и вышла из спальни, закрыв за собой дверь.

— Она ушла? — уточнил Вильгельм.

Дворецкий замер возле двери, прислушиваясь, а затем кивнул, и старик поманил его подойти поближе и присесть.

— Этот охотник на ведьм для нас опасен, — прошелестел Клаузнер.

— Возможно, — Ивар пожал плечами, — но вполне возможно и то, что ему удастся выяснить, кто убил этого бедолагу, найденного в овраге.

Старик, дотянувшись, стиснул его руку.

— Меня это не волнует! — просипел он. — Ты видел лицо Грегора! Он очарован этим человеком и бегает за ним, как восторженный щенок!

— Это абсолютно естественно, — ответил Ивар. — В конец концов, он Клаузнер. Это ремесло у него в крови. Если бы вы отпустили его в Альтдорф…

Вильгельм сжал руку дворецкого еще сильнее, и тот охнул от боли.

— Я уже говорил тебе — я не желаю видеть, как моих сыновей лишат жизни и счастья так же, как лишили меня! Пока я жив, этому не бывать!

Тут силы оставили старика, и он снова обмяк на подушках, разжимая руку. Дворецкий, облегченно выдохнув, принялся разглаживать помятый рукав сорочки.