Страница 238 из 464
У второго скавена, стоявшего рядом, тут же заурчало в животе от голода. Вожак согласно плеснул хвостом. Им запрещалось грызть объекты, добываемые для Вейхса, но не было ни малейших причин лишать себя другого человекомяса. Тело, покачивающееся возле пристани, казалось подарком Рогатой Крысы. Вожак нервно посмотрел вверх, опасаясь, что увидит там глаза бога, наблюдавшего за ними из теней.
— Схватить-принести, — рыкнул крысолюд и подпихнул скавена, у которого бурчало в животе.
Тот осторожно поглядел вверх, затем скользнул в воду и поплыл, тихо и медленно. Наконец он вернулся под навес причала, волоча за собой труп. На него тут же уставились пять пар голодных глаз. Вожак отогнал остальных подальше, оскалив зубы и взмахнув проржавевшим мечом. Негоже остальным разевать рты на лучшие кусочки, пока старший еще не наелся как следует.
Но тут он отпрыгнул прочь, налетев на одного из подчиненных. Взяв себя в руки, вожак указал лапой на выловленный из реки труп.
— Существо-человек живет-шевелится! — взвизгнул он.
Остальная стая с подозрением уставилась на тело и повыхватывала оружие. Если человек и правда жив, то с этой проблемой они управятся быстро.
— Нет! — прошипел вожак, хлестнув хвостом по грязи. — Связать-скрутить, живо-живо! Схватить-отнести человеку-доктору!
Он не стал обращать внимание на полные негодования взгляды подчиненных, неохотно подчинившихся приказу. Все мысли вожака уже вертелись вокруг награды, которую он получит, принеся Скилкову человеку-доктору сразу два объекта. Конечно, награды не настолько большой, чтобы поделиться ею с остальными, — награды никогда такими не бывают.
Глава девятая
В гостиной царил полумрак — угасающего в камине огня не хватало, чтобы разогнать темноту, окутывавшую столы с изогнутыми ножками, кресла с мягкой обивкой и накрытые пушистыми шкурами диваны. Человек, сидевший здесь в одиночестве, не стремился подбросить в камин дров. Он продолжал смотреть в темнеющую стену, прихлебывая из хрустального бокала, покоившегося в его руке. Сгущавшийся сумрак как нельзя лучше подходил к тяжким думам, терзавшим его разум.
Верховный судья Игорь Марков даже не шелохнулся, когда дверь в его покои распахнулась. Неверное сияние свечей разогнало тьму, грозившую поглотить его. Судью ничуть не волновало, кто мог нарушить его уединение в этот полночный час — слишком поздно уже было волноваться. Судья всю свою жизнь добивался того, чтобы его имя начало вызывать уважение и страх во всем Вуртбаде, от грязных логовищ жалких воров до пышных дворянских залов. И только теперь он понял, как мимолетны и преходящи оказались эти сила и мощь. А когда они сгинули, он превратился в усталого и перепуганного старика. Марков сделал глоток из бокала. Может быть, спиртное и не подарит ему новых сил, но зато точно принесет забвение.
Сквозь мутную пелену начали доноситься чьи-то слова резкие, гневные и обвиняющие. Как он мог допустить подобное злодейство? Как он сумел продумать такую отвратительную интригу? Когда-то он был человеком, достойным уважения, даже подражания. Теперь лицо, которое он показывал миру, оказалось всего лишь маской, за которой прятался кровожадный трус.
— Хватит, девочка, — попросил Марков, жестом велев дочери прекратить эти излияния.
Он постарался не оборачиваться, продолжая смотреть в стену. Зилья была там, у Отвинскои крепости, когда Мейссер выполнил приказ. Она не станет молчать. Марков едва заметно улыбнулся, испытывая легкий укол гордости. В этой девушке было столько силы — гораздо больше, чем боги отмерили ее отцу.
— Как? — Слова Зильи ранили Игоря, как тупой нож. — Как ты мог согласиться на подобный ужас? Как ты мог допустить, чтобы именем барона свершилось такое бессмысленное убийство?
— Какой смысл отрицать твои обвинения? — Марков вздохнул. — О, я вовсе не считаю себя невиновным. Напротив! Я виновен не меньше остальных — всех этих высокорожденных и власть имущих, столь озабоченных благополучием их процветающего города. — Судья допил последние капли шнапса из бокала и продолжил: — Великий замысел принадлежал барону. Форму и содержание ему подарил Мейссер, а мы вдохнули в него жизнь. Я всегда хорошо разбирался в логистике и умел эффективно работать, — добавил магистрат. — А барон всегда это ценил. Если бы Мейссер действовал сам по себе, то до сих пор искал бы, где стоит башня.
Стояла, —
поправился он.
— Значит, это была твоя идея, твой план! — прошипела Зилья. Ее пламенный взгляд плохо сочетался с покрасневшим лицом и мокрыми дорожками слез на щеках. Она стиснула кулаки до побелевших костяшек. — Все эти годы я восхищалась тобой, старалась следовать твоему примеру. Какой же слепой дурой я была!
Марков поднялся с кресла и обернулся, глядя на дочь.
— А ты хочешь, чтобы я сам начал дурачка изображать? — огрызнулся он. — Отошел в сторонку, не стал бы ничего делать с сумасшедшими идеями барона — пусть Мейссер и дальше зарабатывает его милость! Это бы тебе понравилось? Этим бы ты гордилась?
— Но ты же верховный судья… — начала было Зилья, но Марков со смешком покачал головой:
— Я просто еще одно орудие в руках барона. Вся власть, все влияние, которые у меня есть, я получил по его воле. Стоит ему щелкнуть пальцами, черкнуть пером — и власти у меня будет не больше, чем у жалкого крысолова в сточной канаве.
— Должен же быть кто-то, к кому ты мог бы обратиться.
В голосе Зильи стало куда меньше злости. Боль отца, его отчаяние и позор тронули сердце дочери. Марков покачал головой:
— Кто? Верховный теогонист? Или, может, император? Или наш милостивый курфюрст, окруживший этот город железным кольцом и спокойно усевшийся наблюдать, как он вымрет? Нет, Зилья, не существует такой власти, к которой я мог бы обратиться. — Рука старого лорда задрожала. — В Вуртбаде есть только один закон — слово барона фон Готца. И пока не снимут карантин, барон будет здесь всевластен, как Зигмар возвратившийся.
— Значит, Вуртбадом правит безумие! — воскликнула Зилья.
Она взглянула на дрожащего отца, и гнев вспыхнул в ней с новой силой. Она пришла сюда, чтобы обвинить предателя, чудовище, отправившее на гибель тысячи человек. А вместо этого нашла лишь сломленного, опустошенного старика. Зилья развернулась и зашагала к двери. У самого порога она остановилась, обернулась и прорычала.