Страница 199 из 464
Он со свистом втянул воздух сквозь зубы и призадумался. Когда они доберутся до Вуртбада, деньжат у него основательно прибавится. Золото Храма Зигмара было самым честным из всех, что он заработал за свою грубую жизнь, но оно точно так же быстро уходило. Наемник улыбнулся. По приезду в город можно будет целую неделю пить, играть, блудить, драться и ничего кроме — если, конечно, Штренг сумеет не попасться страже. И если у его нанимателя не найдется других планов, подумал наемник и хмуро оглянулся через плечо.
Охотник на ведьм казался черной тенью верхом на белом скакуне. Его плащ развевался за спиной под порывами северного ветра, а лицо скрывали поля высокой шляпы. Оружие, висевшее у охотника на перевязи, отличалось куда большей вычурностью, чем снаряжение Штренга: пара пистолетов с темными рукоятями, инкрустированными золотом, посеребренный клинок с золоченой рукоятью, покоившийся в ножнах из шкуры дракона. Впрочем, в облике охотника на ведьм все должно было привлекать взгляды вызывать уважение и благоговейный трепет.
Штренг отвернулся. Во рту все еще стоял привкус водки, и наемник сплюнул в придорожную пыль. По ссутуленным плечам и опущенному подбородку Штренг понял, что его наниматель глубоко задумался, — и прекрасно догадывался, о чем именно. Он уже достаточно напутешествовался с Матиасом Тульманном, храмовником из ордена Зигмара, и давно перестал тешить себя заблуждениями, что ум его патрона могут занимать такие вещи, как холодная кружка эля или горячая девка из таверны.
Что ж, может, Штренгу и удастся посвятить денек-другой подобным грехам. По крайней мере, после возвращения в Вуртбад и до тех пор, пока охотнику на ведьм не понадобятся вновь услуги наемника.
— Прошу вас, — умоляющий голос продолжал звучать в ушах Матиаса, такой же яркий, как и воспоминания о том мрачном дне, когда охотник его услышал. — Она же еще совсем дитя! — Ноздри все еще щекотал горький запах свиных нечистот и гнилой капусты, мерзкая вонь нищеты и разрухи. — Во имя Зигмара, милостивый господин, пощадите!
Пальцы Матиаса в перчатках из телячьей кожи крепче стиснули поводья. Сколько раз он мысленно возвращался в этот ненавистный мрачный день в Зильбермунде? Сколько приятных минут уже сумело отравить это воспоминание? Оно жгло разум, как клеймо, оставленное каким-то злокозненным демоном, чтобы терзать Матиаса до тех пор, пока Морр, владыка смерти, не призовет его к себе.
— Во имя Зигмара, я не могу оставить ее в живых. — От этих слов во рту разливалась полынная горечь, и Матиас выплевывал их одно за другим, будто боясь, что захлебнется этой горечью.
Тогда женщина упала на колени и зарыдала, завыла, орошая слезами копыта его коня.
Сколько таких маленьких убогих деревушек он проехал, вечно на шаг отставая от преследуемого им трижды проклятого еретика? И сколько раз приезжал слишком поздно, когда добыча уже ускользнула, оставив после себя будто визитную карточку, лишь очередное жуткое творение. Матиас понимал, что эти следы попадались ему не случайно. Добыча дразнила его, насмехалась над его потугами настичь ее. Призывала стараться лучше и гнаться быстрее.
Охотник еще раз вспомнил ту маленькую девочку. Сколько она прожила? Шесть лет? Семь? Уж точно не больше восьми. Ее лягнул мул, переломив тонкую ножку, как ветку. Родные боялись, что она никогда не сможет поправиться — перелом оказался слишком сложен, чтобы бедные зильбермундские фермеры смогли справиться с ним. Малышке суждено было остаться калекой — если бы она вообще выжила. Но затем один из богов осенил деревню благодатью — проезжавший через Зильбермунд путник решил подзадержаться. Он оказался целителем, человеком, разбирающимся в медицине. Он пообещал, что осмотрит девочку и поможет, если удастся.
О да, боги, конечно же, осенили деревню благодатью. Темные Боги.
Матиас видел, с какими лицами фермеры смотрели на него со всех сторон площади. В их глазах бурлила ненависть. Нет, они не стали с ним спорить. Они понимали: он делает то, что должно. Но как же они ненавидели его за сделанное! И как же он сам возненавидел себя… Даже отец девочки не стал его останавливать, он просто стоял, привалившись к стене кузнечной лавки, и смотрел немигающим взглядом в пустоту. И лицо этого человека было искажено невыносимой болью.
Существовали такие еретики, философы и мистики, кто осмеливался утверждать, что Хаос не является силой зла. Они говорили, что он похож на воду или пламя — мировую силу, стихию, не добрую и не злую. Разве становилась вода злом сама по себе, если Рейк выходил из берегов и затапливал деревню? Разве становился злом огонь, если пожар от одного очага уничтожал больше половины города? Так звучали аргументы этих философов. И эти люди были опаснее тех паразитов, коленопреклоненно пресмыкавшихся перед Темными Богами, потому что они маскировали свои глупости такими словами, как «рациональные доводы» и «наука». Они даже суда Зигмара не боялись, потому что не видели в своих деяниях ничего злого — даже когда зло само смотрело на них из тьмы этих деяний.
Герр доктор Фрейхерр Вейхс.
Это имя преследовало Матиаса, с усмешкой взирало на него из теней. Впервые охотник услышал его от жреца-Зигмарита Хафтена — Вейхс служил семейным врачом у барона фон Лихтберга. И эта служба закончилась чудовищной трагедией.
Одна из деревенских девиц понесла, а отцом ребенка оказался сын барона. Чтобы избежать неприятностей, глупая девчонка обратилась к Вейхсу и упросила найти способ избавить ее от последствий содеянного. Доктор же — да обрушится на него гнев всех богов! — изготовил эликсир, который, по его словам, должен был уничтожить зародившуюся жизнь так же легко, как она и зародилась. Однако эликсир таил в себе не надежду. Он таил в себе семена мутации. Смерти. И родная мать девушки сообщила о случившемся деревенскому жрецу, когда стало понятно, что дитя в утробе ее дочери — не чистая душа, но порождение тьмы.