Страница 45 из 70
Глава 18
В ЛЕСУ
Рассвет застал их у околицы.
Алиса — в дорожном плаще, с посохом в руке. Лютобор — с мечом и арбалетом за спиной, бледный, но решительный. Лева — огромным серым волком, который сидел у ее ног и смотрел в лес немигающим зеленым взглядом.
Позади — вся деревня. Флора охала, Пахом кряхтел, Спиридон хмурился. Михай стоял чуть поодаль, сжимая топор. Влад — у ворот, с лицом, похожим на маску.
— Вернемся, — сказала Алиса.
— Вернетесь, — кивнул Влад.
Она хотела добавить что-то еще, но Лютобор тронул ее за плечо:
— Пора.
Лева сорвался с места, и они пошли следом. Лес встретил их тишиной. Не той утренней, когда просыпаются птицы и ветер шелестит в ветвях, — мертвой, давящей, как перед грозой. Трава под ногами была примята, кусты поломаны, будто здесь прошло стадо.
— Следы, — сказал Лютобор, указывая на землю.
Алиса присела. Те же странные следы, что и в прошлый раз — не звериные, не человеческие. Цепи? Или что-то, что волочилось по земле?
— Тени, — ответила она. — Их следы.
Лева бежал впереди, низко пригнувшись к земле, и Алиса видела, как напряжены его мышцы под серой шерстью. Он чуял что-то, чего они не чувствовали.
— Сколько их? — спросил Лютобор.
— Много, — ответила Алиса, не зная, откуда знает. — Но они не нападут днем. Они ждут темноты.
— Тогда у нас есть время.
Они пошли дальше. Капище нашли к полудню.
Лес расступился внезапно, будто нехотя, открывая поляну, которой не должно было здесь быть. Старые камни, поросшие мхом, стояли кругом — неровным, но правильным кольцом, которое не создала природа. Они были огромными, выше человеческого роста, и на них, в серой толще векового камня, угадывались лица. Не высеченные — проступившие сквозь время, будто сами камни помнили тех, кто когда-то приходил сюда с дарами и молитвами.
В центре кольца зиял черный провал.
Он не был похож на вход в пещеру или на старый колодец. Он был… неправильным. Края его оплывали, как воск свечи, и казалось, что земля вокруг него дышит — медленно, тяжело, со всхлипом. Оттуда тянуло холодом, но не тем, что бывает зимой в лесу. Другим. Древним. Злым. Живым.
Алиса чувствовала это кожей, каждой клеткой. Там, внизу, что-то было. Что-то, что ждало.
— Здесь, — сказал Лютобор. Голос его звучал глухо, будто он говорил из другого мира.
— Ты помнишь?
Он стоял на краю провала, и лицо его было бледным, каким-то чужим. Алиса видела, как дрожат его руки, как напряжены плечи. Он вспоминал. И это воспоминание было страшнее любой битвы.
— Смутно. — Он провел рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину. — Как сон. Но тяжелый. Липкий. Я помню тьму. И холод. И голос, который говорил со мной.
— Что он говорил?
— Что я могу спасти тебя. Что могу быть с тобой. Что могу стать сильнее. — Он повернулся к ней. — Он предлагал мне Тьму. Как дар. Как награду. Как единственный выход.
— Ты отказался.
— Не знаю, — покачал он головой. — Я просто… проснулся. Или меня разбудили. Не помню.
Он снова посмотрел в провал.
— Он там. Я чувствую.
Алиса шагнула вперед, к черной дыре в земле. Посох в ее руках нагрелся, засветился слабым синим светом, предупреждая. Она чувствовала, как оттуда, из глубины, тянет силу — древнюю, чужую, голодную.
Но Лева загородил ей дорогу. Он вырос перед ней, огромный, серый, с горящими зелеными глазами. Из горла его вырывалось рычание — низкое, протяжное, неотвратимое. Он не угрожал. Он приказывал.
— Нельзя, — сказала Алиса, и сама не поняла — коту или себе.
Кот перестал рычать, но не отошел. Стоял, глядя на нее своими зелеными глазами, и в этом взгляде было столько, сколько она не могла прочесть до конца. Предупреждение. Страх. Надежду.
— А когда? — спросил Лютобор. — Когда можно будет?
— Когда будем готовы. — Алиса опустила посох, и свет в нем погас. — Не сейчас. Не сегодня. Нам нужно знать больше. Нужно понять, что там, внизу. Нужно… быть сильнее.
Она отошла от провала, подошла к камням.
Они были покрыты письменами. Древними, стертыми временем, почти нечитаемыми. Но некоторые знаки она узнала. Те же, что на посохе. Те же, что на шраме Лютобора. Те же, что она видела во сне — на менгирах, где горел синий огонь, и стояли хранители в белом и черном.
— Это место старше, чем Орден, — сказала она. — Старше канцлера. Старше всех нас.
— Что там, внизу? — спросил Лютобор.
— Тьма. Или то, что ее породило. — Алиса провела рукой по шершавому камню, и под пальцами ее письмена вдруг засветились — слабо, на миг, но она успела прочесть. — Здесь было капище Двуединого. В самом начале. До храмов, до жрецов, до всего. Сюда приходили первые люди. Сюда спускались, чтобы встретиться с Тьмой. И со Светом. Здесь они учились выбирать.
— А потом?
— Потом построили храмы. Забыли. Или испугались.
Лютобор подошел, встал рядом. Они смотрели на камни, на черный провал, на лес, который замер, притаился, слушал.
— Мы спустимся туда? — спросил он. — Когда-нибудь?
— Когда-нибудь, — кивнула Алиса. — Но не сегодня.
Лева, перестав рычать, подошел к одному из камней. Он был здесь меньше других, почти у самой земли, и мох на нем был свежим, зеленым, не похожим на тот, что покрывал остальные. Кот лизнул камень. Потом поднял голову и завыл. Долго. Тоскливо. Как по ушедшим.
Звук разнесся по лесу, прошел сквозь деревья, над поляной, над провалом. И где-то вдалеке, в самой глубине леса, ему ответили. Не эхо — другие голоса. Такие же тоскливые. Такие же древние.
Алиса почувствовала, как по спине побежал холодок.
— Нам пора, — сказал Лютобор. — Скоро темно.
Они пошли назад, к деревне. Алиса обернулась только раз. Камни стояли на поляне, как стражи, как могильщики, как память о том, что было до. Черный провал в центре дышал.
Лева бежал впереди, не оглядываясь. Он знал. Он все знал. И ждал.
* * *
Они вернулись в деревню, когда солнце уже клонилось к закату.
Длинные тени тянулись от домов к лесу, будто указывая пальцами на то, что осталось за спиной. Небо над Каменным Логом было чистым — ни облачка, ни дымка, только багровый, почти кровавый свет разливался по горизонту. Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри затихает тяжесть, оседает где-то под ребрами, ждет своего часа.
Люди встречали их с тревогой. Это не было обычным деревенским любопытством — когда возвращаются свои, а на лицах только радость. Здесь была тревога. Глубокая, въевшаяся в лица, в морщины, в сжатые губы.