Страница 51 из 108
Когда она вновь выпрямилась, в её взгляде не осталось прежней бури. Лишь мёртвое, безжизненное спокойствие.
— Прощай, Вейн Трой, — тихо сорвалось с её губ.
Её прощальная улыбка была невыносимо, раняще прекрасна. Она развернулась и уверенно направилась к выходу. Но стоило её тонким пальцам коснуться массивной дверной ручки, как из моей груди сам собой вырвался сухой, раздирающий кашель. Глухой, натужный звук, словно я пытался выплюнуть вместе с воздухом собственные искалеченные внутренности.
Элара не обернулась. Я видел нечеловеческое напряжение в её спине, но она не позволила себе даже дрогнуть. За порогом, в светлом коридоре, я чутко уловил едва слышные, суетливые шаги её преданной служанки Марты. О, я почти физически осязал, как они обе спешат — Марта наверняка заранее подготовила всё для этого поспешного бегства, боясь, что я не отпущу её госпожу. Напрягая последние силы, Элли сделала шаг за порог и устало, надрывно выдохнула в темноту коридора:
— Уходим.
Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, окончательно разделив эту комнату на ослепительный предрассветный свет и непроглядную тень.
Когда яростный приступ кашля наконец утих, я медленно выпрямился. Мои бледные, искусанные губы окрасились свежей багровой кровью. Я коротко, разочарованно цыкнул, глядя на пустую дверь, за которой только что исчезла её тень.
Моя маленькая игра в беззащитную, раненую жертву больше не работала. Моё притворное бессилие и жалобный вид больше не имели над ней прежней власти. А ведь раньше.. Раньше моя благородная госпожа непременно прибежала бы обратно, заламывая руки от тревоги. Она бы всматривалась в моё лицо со смесью искренней боли и страха, преданно шепча: «Как же ты довёл себя до такого состояния?»
Я болезненно дёрнул уголком рта. В горле снова вскипел густой металлический привкус. Я равнодушно сглотнул вскипевшую кровь и небрежно смахнул тыльной стороной ладони багровую струйку, мазнувшую по губам. Какой толк разыгрывать слабость, когда свидетелей не осталось? Кто теперь станет проливать слёзы над моей мнимой уязвимостью?
Словно напитавшись этой свежей кровью, мертвенная бледность моего лица ненадолго отступила, уступая место хищному, пугающему румянцу. Губы расцвели ярким, зловещим кармином, делая мой облик почти неестественно, дьявольски красивым.
Моя маленькая птица.. Моя послушная Элли всё-таки вырвалась из клетки и улетела прочь, стремясь вернуться в свой тихий, безопасный лес. Что ж, пусть летит. Назад дороги нет.
Я ведь предупреждал её: если в один прекрасный день моя птица устанет от ветви, на которой сидит, я просто сожгу этот лес и заберу себе сам кусок неба, чтобы навсегда оставить её в плену. Какую бы сладкую ложь она теперь ни шептала, какие бы жалобные мольбы ни расточала — я закую её в золотые цепи и никогда больше не выпущу на волю.
Я сухо, леденяще рассмеялся, и этот смех зловещим эхом отразился от пустых стен. Мне не будет жаль её. Ни капли. В конце концов, разве я с самого рождения не был порочным, гнилым семенем?
* * *
Элара Валериус
Всю дорогу обратно Марта испуганно косилась на меня. В её глазах застыла отчаянная тревога; она то и дело открывала рот, силясь что-то сказать, но в последний момент робко осекалась. Раннее осеннее солнце стояло высоко, заливая мир ярким, иссушающим зноем, но я не чувствовала ни тепла, ни света. Моя душа словно осталась там, в запертой, пропахшей кровью комнате Каллума Рейна.
Я совершенно не помнила, как вышла из постоялого двора. Ноги двигались сами, словно чужие. Но стоило нам миновать потайную заднюю дверь, как из густой тени деревьев почти мгновенно выросла высокая фигура. Мужчина бросился ко мне, ломая ветви.
— Элли!
* * *
Юлиан Валериус
Рассветное солнце медленно поднималось над Остерхольдом, но я не чувствовал его тепла. Весь покрытый холодной утренней росой, я неподвижно стоял в тени деревьев у потайной двери постоялого двора. Мои глаза горели, воспалённые от дикого, изнуряющего напряжения. Кажется, за всю ночь я разучился моргать, не смыкая глаз ни на секунду.
В моём сердце бушевал пожар из удушающего страха и безумного облегчения, когда я наконец увидел знакомый силуэт. Всю эту проклятую ночь я провёл здесь, на ветру, словно каменное изваяние. Я ведь видел тех наёмных убийц. Своими глазами из укрытия наблюдал, как они беззвучно проскальзывали во тьму и возвращались обратно, чтобы устроить Каллуму ту багровую, смертоносную проверку. Но согласно нашему уговору, я не имел права даже шелохнуться. Любое моё движение, малейшее вмешательство выдало бы присутствие дома Валериусов и обрекло бы всю нашу семью на плаху.
Я не представлял, как вынес эту бесконечную половину ночи. Моё сердце разрывалось от горького, удушающего раскаяния. Я бесчисленное количество раз проклял собственную мягкотелость за то, что пошёл на поводу у её отчаянных мольб, отпустил из поместья и дал эти жалкие два дня на прощание. Я до безумия боялся не только за жизнь сестры. Меня до дрожи ужасала мысль, что в порыве своей слепой, безумной любви моя глупая Элли совершит непоправимое — останется с Седьмым Принцем, навлекая невиданную катастрофу на весь наш древний род.
Но она вернулась. Вышла из ворот, захлёбываясь беззвучными слезами.
Я шагнул навстречу, ломая ветви, и мой голос сорвался на хрип:
— Элли!
— Брат.. — едва вымолвила она.
Этого короткого слова хватило, чтобы хрупкая плотина внутри её измученной души рухнула прахом. Слёзы, которые она так отчаянно, до боли сдерживала всю дорогу, хлынули из глаз нескончаемым потоком. Сестра ускорила шаг, почти побежала и со всего маха порывисто бросилась в мои объятия. Так утопающий, чьи лёгкие уже заливает ледяная вода, мёртвой хваткой цепляется за единственный спасительный обломок корабля.
— Брат, мне.. мне так плохо, — прошептала она, дрожа всем телом.
Я инстинктивно поднял руку, намереваясь бережно погладить её по голове, как делал в детстве, защищая от любых кошмаров. Но мои пальцы внезапно наткнулись на что-то холодное и острое. В её растрёпанных волосах была скрыта шпилька из белого кахолонга, густо испачканная чужой, ещё свежей кровью.
Мне не нужно было ничего объяснять. Я слишком хорошо знал, чья это кровь.
В груди болезненно укололо, а к горлу подступила глухая ярость вперемешку с горькой жалостью. Этот монстр всё-таки оставил на ней свой след. Я резко отвёл взгляд, скрывая промелькнувшую в глазах жгучую боль, и заставил свой голос звучать максимально тихо, ровно и успокаивающе: