Страница 31 из 108
Втайне я страстно желал, чтобы Алаира и этот дефективный седьмой сынок просто сгинули. Стерлись из бытия. Вместе с ними исчез бы и мой главный кошмар — память о том, как я совершил братоубийство и силой забрал себе чужую жену..
— Довольно, — оборвал я собственный шёпот. К чему ворошить этот тлен? Что сделано, то сделано.
Глава евнухов Северус, мой верный дворцовый пёс, мгновенно уловил перемену в моём настроении. Он бесшумно выступил из тёмных складок тяжёлых портьер за моим высоким резным троном. Склонившись в глубоком, почтительном поклоне, Северус замер по правую руку от меня, словно преданная гончая. Он долго выжидал, пока уляжется моё глухое раздражение, и лишь когда гроза за окном на миг затихла, осмелился подать свой вкрадчивый, похожий на шипение змеи шёпот:
— Ваше Величество, если вы проигнорируете эти свитки, слухи лишь сильнее захлестнут столицу. Скромному слуге кажется, что лучше возглавить это безумие. Если согласитесь вернуть его, вы явите миру своё величайшее милосердие, отцовскую любовь и великодушие.. К тому же генерал Дамиан Валериус уже направил в канцелярию официальный отказ от верховного командования, покорно передавая свои легионы под личный контроль Короны. Да и подготовка к назначенному вами имперскому браку уже идёт полным ходом. Всё, что так долго лишало Ваше Величество сна, разрешилось в вашу пользу. Вы можете спать спокойно.
Я прикрыл глаза, обдумывая его слова. Гром за окном грохотал всё яростнее.
— Вернуть мальчишку в Остерхольд — невелика беда, — медленно произнёс я. — Пусть этот волчонок сидит на цепи под моим бдительным взором, чем рыщет на свободе и скалит зубы.
Я резко распахнул глаза: — Но прав на престол у этого щенка нет и никогда не будет. Быть слишком умным для него — опасный порок. Мы вырвем ему когти, выбьем зубы и заставим вести себя так, как подобает покорной комнатной собаке.
* * *
Каллум Рейн
В дождливый день в борделе было непривычно безлюдно. Лишь далёкие, унылые аккорды лютни, доносившиеся откуда-то снизу, немного разбавляли серую, удушающую изнанку непогоды Остерхольда.
В полумраке верхней чайной комнаты Ирэ почтительно склонил предо мной голову.
— Ваше Высочество, всё подготовлено в лучшем виде. Ловушка расставлена, мы лишь ждём попутного ветра.
— Попутного ветра? — я прислонился к резному оконному косяку, лениво вращая между пальцами короткое стальное лезвие. — Когда затягивать рыболовную сеть — решаю я сам, а не какой-то там ветер.
— Ваш ничтожный слуга оговорился, мой принц! — Ирэ, тяжело отдуваясь под весом массивного двуручного меча на спине, поспешно опустился на одно колено, моля о прощении за свою дерзость.
Я знал Императора Октавиана Рейна слишком хорошо. Его старый, гнилой грех.. Братоубийство и осквернение постели брата — его самая болезненная, уязвимая рана. Этот увядающий тиран до безумия дорожит своим призрачным образом праведного, любящего и безупречного монарха. Он расшибётся в лепёшку, но заставит эту грязь замолчать, лишь бы никто в империи не усомнился в его мнимом величии.
Я издал короткий, холодный смешок и перевёл взгляд на верного гвардейца: — Что со служанкой из поместья барона Торна?
— Как вы и приказали, Ваше Высочество, она надёжно заперта в здешнем дровяном сарае, — отрапортовал Ирэ.
— Прекрасно.
Я повернулся к серебряной чаше, тихо стоявшей на дубовом столе. В её бледно-коричневой воде дрожали отражения моих собственных глаз — холодных, пустых, точно застывшее зимнее озеро. На самом дне чаши покоился пятнадцати сантиметровый брусок чистейшего белого кахолонга. Двое суток, проведённых в алхимических отварах, размягчили его пористую, фарфоровую плоть, сделав камень жаждущим и готовым принять любой колер.
Я вынул безупречный минерал, бережно обтёр его хлопковой тканью. А затем, под ошеломлённым, застывшим взглядом Ирэ, резко крутанул лезвие, безжалостно полоснув себя по пальцу.
Сначала проступила тонкая алая нить, но уже через мгновение тяжёлые, багровые капли крови хлынули наружу, сливаясь в сплошной горячий ручей. Полуприкрыв глаза, я лениво занёс руку над камнем. Моя тёплая, живая кровь глухо закапала на мертвенно-белую поверхность. Кахолонг жадно, точно живой, принялся пить её, глубоко впитывая каждую каплю, пока его матовая толща не налилась призрачным, туманным и пленительным багровым сиянием. Изнутри белого камня проросли тончайшие кровавые вены.
Разве обычные, дешёвые шпильки, купленные на рынке, достойны моей Элары? Какая нелепость.
Мои губы тронула едва заметная улыбка.
Для моей госпожи — только лучшее. Даже если ради этого мне придётся обескровить самого себя.