Страница 23 из 108
Император Остерии был патологически, безумно подозрителен. Стареющий правитель одинаково яростно опасался, как слишком влиятельных министров, чьи ратные подвиги могли затмить блеск короны, так и собственных подрастающих сыновей. В этой империи власть могла быть только милостиво дарована лично Императором — любого, кто дерзал протянуть к ней руки самостоятельно, ждала немедленная смерть. Иначе как, по-вашему, погибли все предыдущие претенденты на престол? Их кости давно сгнили в безымянных могилах.
Всего одной лёгкой, изящной фразой Императрица намертво связала могущественный, командующий армией род Валериусов с изгнанным, смертельно опасным Седьмым принцем. Она с точностью хирурга надавила на самую болезненную рану Императора, пробуждая в его сердце дремавшую тираническую ярость. Теперь Генерал Дамиан Валериус в глазах монарха превратился в государственного изменника, тайно взращивающего себе нового господина.
— Довольно. Поднимись, — глухо бросил Император.
Он принялся медленно, зловеще крутить массивный перстень на большом пальце, погрузившись в тяжёлые думы. Спустя бесконечно долгую минуту он поднялся с кресла и, не глядя на супругу, отрезал: — Я утомлён. Императрице тоже стоит идти отдохнуть.
— Покорная слуга покидает вас, Ваше Величество, — Императрица Беатрис склонилась в безупречном, низком поклоне.
Но когда двери за правителем захлопнулись, и она медленно подняла голову, на её лице не осталось и следа от прежней покорности или страха. По фарфоровой коже разлилось леденящее, пугающее равнодушие, граничащее с абсолютной, безжалостной жестокостью. Паутина была соткана, и жертве оставалось лишь ждать своего палача.
* * *
Каллум Рейн
Ночью шёл мелкий, затяжной дождь. К утру сизая каменная брусчатка Остерхольда всё ещё оставалась сырой, а в грязных переулках и тупиках столичных улиц сиротливо валялись размокшие ошмётки праздничных воздушных фонарей желаний — жалкие остатки чужих несбывшихся надежд.
Я небрежно крутил в пальцах крупную виноградину с плотной фиолетовой кожицей. Некоторое время я созерцал хмурое небо Остерии, а затем с холодным презрением обронил: — Бран, в следующий раз выбери для продажи другой товар. Этот виноград слишком кислый.
Заметив мой непредсказуемый настрой, Бран внутренне содрогнулся — я буквально кожей ощущал его растущую растерянность. Он-то наверняка считал свой выбор верхом гениальности. Эти кислые, незрелые ягоды он отбирал специально: будь виноград в его корзине сладким и спелым, толпа обывателей мигом раскупала бы его, а это мешало бы незаметно обмениваться тайными посланиями с нашей шпионской сетью. Его мелочная конспиративная логика была безупречной, но сегодня эта возня меня лишь раздражала.
Я ушёл в свои покои и плотно запер за собой дверь, полностью отсекая раздражающий внешний мир. Из самой сердцевины грозди я аккуратно извлёк тончайший слой промасленной бумаги, в которую была завёрнута записка. Мой взгляд равнодушно скользнул по строчкам, мгновенно считывая зашифрованный доклад, после чего я поднёс обрывок к горящему фитилю подсвечника. Стоило мне разжать пальцы, как объятый пламенем клочок медленно опустился на пол, в секунду превратившись в горстку невесомого чёрного пепла.
На небольшом столике лежал кусок чёрного обсидиана размером с ладонь, над которым я трудился в последнее время. Снизу камень уже имел ровные, чёткие квадратные грани, а сверху угадывались контуры полулежащей человеческой фигуры — её изящный, изгибающийся силуэт едва заметно проступал сквозь грубые сколы. Работа была выполнена лишь в общих чертах и всё ещё требовала ювелирной, искусной огранки.
Я взял угловатый, холодный камень в руку, медленно потирая и прокручивая его между пальцами, позволяя острым краям слегка впиваться в кожу. Когда эта статуэтка будет полностью завершена, мне настанет пора покинуть Остерхольд и сбросить эту опостылевшую маску слуги.
На мгновение в груди зашевелилось что-то странное.. глупая привязанность? Нежелание расставаться? Но это мимолётное чувство лопнуло и исчезло без следа, словно пустые пузыри на воде. Разве моё сердце способно на подобную чушь? Если мне придётся уйти, я не стану страдать в одиночестве. Я просто заберу её с собой. Утащу в свою беспросветную тьму, из которой ей уже никогда не выбраться.
Я опёрся подбородком о ладонь, опустил глаза и тихо, зловеще рассмеялся. Мои глаза сузились, а на губах заиграла безумная, торжествующая улыбка. В конце концов, моя драгоценная Элара сама пообещала, что останется со мной, верно? А я очень не люблю, когда нарушают данные мне клятвы.