Последнее касание

В кабинете воцарилась мимолетная, звенящая тишина.

— Да, Пири, — очень тихо, не оборачиваясь, ответил Каэн. — Эту рекомендацию написал именно Марен.

— Я просто подумал… — помощник робко поднял на него глаза. — Что старик был абсолютно, стопроцентно прав на ваш счет.

С этими словами парень аккуратно, боком выскользнул в коридор и бесшумно притворил за собой тяжелую дверь. И, что примечательно, на этот раз действительно не уронил ни блокнота, ни карандаша.

Я перевела взгляд на Каэна. Он продолжал неподвижно смотреть на закрытую дверь — буквально секунду, не больше. Затем его лицо снова приняло привычное рабочее выражение, и он опустил взгляд на разложенные документы.

— Пири иногда выдает поразительно зрелые, правильные мысли, — тихо заметила я, нарушая молчание.

— Ключевое слово здесь — «иногда», — отозвался ди Варрен, но в его интонации уже не было прежней ленивой иронии.

— И обычно он при этом умудряется с грохотом перевернуть чернильницу или уронить стул.

— Сегодня обошлось без оперативных разрушений.

— Значит, сегодня действительно особенный, переломный день для нашего отдела.

Каэн медленно отложил карандаш и посмотрел на меня в упор. В его темных глазах снова проступило то самое — живое, горячее, тщательно сдерживаемое человеческое чувство. Но теперь, после нашего тяжелого разговора о Марене и преемственности долга, к нему примешалось что-то совершенно новое. Глубокое, взрослое понимание общего пути.

— Влада.

— Да? Я слушаю.

— Когда мы ликвидируем контур Оберна и Кройца за рекой, это дело будет официально закрыто Магистратом. — Он сделал короткую паузу, подбирая слова. — Но вся эта судебная волокита, передача документов в трибунал, заполнение ведомственной отчетности… это может затянуться на долгие недели. Бюрократия Магистрата неповоротлива.

— Я прекрасно это понимаю, Каэн. Я же работаю в архиве.

— Так вот… наш совместный ужин вполне можно организовать и значительно раньше. — Он смотрел на меня ровно, без тени кокетства, с той самой деловитостью, с какой обычно докладывают план перехвата контрабанды. Но суть этих слов была бесконечно далека от юриспруденции. — Совершенно не обязательно дожидаться официального финала этой канцелярской истории.

Я смотрела на этого сложного, закрытого человека, в чьем лице я за эти три недели научилась безошибочно читать мельчайшие эмоциональные нюансы. На то, как неумело, но искренне он пытался сделать шаг навстречу сквозь броню своей профессиональной деформации.

— Хорошо, Каэн, — я улыбнулась уголками губ. — Я согласна. Не будем ждать конца канцелярии.

— Вот и хорошо, — повторил он, и мне показалось, что из его груди вырвался едва слышный вздох облегчения.

Мы без лишних слов вернулись к оперативным материалам. Работа продолжалась до самого позднего вечера: мы скрупулёзно прорабатывали схему дома Кройца, высчитывали время, чертили план штурма подвальных помещений. Когда за окнами окончательно сгустилась ночная мгла, а бледный Пири прислал короткую записку о том, что имя «Оберн» действительно всплыло в старом торговом реестре ликвидированных мануфактур тридцатилетней давности, Каэн наконец поднялся из-за стола. Он потянулся — коротко, судорожно, всем телом, как человек, который сидел в одной позе последние пять часов и позволил себе секундную слабость только сейчас, когда барьеры контроля слегка истончились.

Я, разумеется, зафиксировала это движение. Каждую его деталь.

— Идите спать, господин старший следователь, — я закрыла свою папку. — Завтра нас всех ждет невероятно сложный, тяжелый день.

— Откуда у вас такая оперативная уверенность, Влада? — он устало прищурился.

— Потому что в Особом отделе Верна простых дней не бывает в принципе. Все дни сложные.

— Не соглашусь. Далеко не все. — Он снял с вешалки свое тяжелое темное пальто. — Тот день, когда вы в полном беспамятстве свалились с неба прямо на торговые ряды рынка… он был невероятно сложным и стрессовым для вас. А для меня это были вполне стандартные, рутинные следственные сутки. Ничего примечательного.

Я подняла на него глаза, лукаво прищурившись:

— Это исключительно потому, Каэн, что в тот момент меня еще физически не было в вашей размеренной, правильной жизни.

— Именно, Влада, — очень тихо, без секундного колебания или тени сомнения ответил он. — Именно по этой причине.

С этими словами он развернулся и вышел из кабинета. Шаги его быстро затихли в пустом коридоре Управления.

Я осталась сидеть в абсолютной, звенящей тишине темного кабинета, завороженно прокручивая в голове это его финальное«именно» . То, как весомо, прямо и открыто он это произнес. Без казенных пауз, без внутренних сомнений. Просто как непреложный, констатируемый факт.

Именно.

За окном по-прежнему монотонно шумел осенний ливень, крупные капли стучали по стеклу. Керосиновая лампа на столе тихо, уютно гудела. Где-то на конспиративной квартире Особого отдела Эрен Сеттер сидел под присмотром Веста и, наверное, впервые за последние двадцать лет своей жизни не испытывал парализующего ужаса перед наступлением следующего утра. А где-то там, в своей загородной усадьбе за рекой, Оберн и Кройц даже не подозревали, что Особый отдел уже держит пальцы на их пульсе.

Завтра действительно будет сложный день.

Я аккуратно сложила все папки в стопку, погасила фитиль лампы и направилась к себе в жилую комнату. Мой пузатый зеленый суккулент по-прежнему неподвижно ждал меня на подоконнике в окружении ночных теней.

— Он сказал мне «именно», — негромко сообщила я своему молчаливому растению, расстегивая воротник блузы.

Суккулент хранил глубокомысленное, монументальное молчание с таким видом, словно это короткое слово полностью и исчерпывающе объясняло всю дальнейшую траекторию нашей судьбы.

— Да, — тихо согласилась я, забираясь под одеяло. — Я тоже так думаю.