Страница 8 из 70
Признаться, обычно наши завтраки в присутствии тети Иды скучноваты. Дежурные разговоры о погоде редко бывают увлекательны.
— Марфа! Ирочке сегодня необыкновенно удались оладьи, и ты непременно должна их оценить. — Тетушка попыталась сменить тактику, нажав на болевую точку подруги — пробелы в воспитании.
Хорошие манеры — то, чем наши мадамы заслуженно гордятся.
— Безусловно, не премину воспользоваться случаем, — вежливо отговорилась Марфинька, судя по отстраненному тону — на автомате.
— Это просто возмутительно. — Тетушка положила приборы и потянулась к газетному занавесу, явно намереваясь собственноручно удалить его со сцены.
Не вышло: газета как раз взлетела, устремляясь вслед за читательницей. Марфинька поднялась со стула, продолжая держать развернутый печатный лист перед собой, с весьма неожиданной репликой:
— Бог мой, неужели? Я не могу в это поверить!
Тетушка закатила глаза и покачала головой, безмолвно призывая всех присутствующих в свидетели: ее опасения были не напрасны, несвоевременное чтение газеты испортило-таки чинную-благородную трапезу!
— В чем дело, Марфа?
Газетный лист поехал вниз, Марфинька выглянула из-за него, как Петрушка из-за ширмы кукольного театра.
Нет, не Петрушка: как его традиционный противник, огорошенный ударом палки по голове.
Я покосилась на тетю Иду. На ее лице демонстративное негодование сменила неподдельная тревога.
— Что случилось, дорогая?
— Идочка, это просто невероятно. К нам едет Бэкингем! — объявила Марфинька и обвела сидящих за столом одновременно потрясенным и вопрошающим взглядом: понимаем ли мы всю невозможность и грандиозность заявленного?
Мы понимали, и еще как!
Ирка вытаращила глаза, я открыла рот, Боря уронил с вилки щедро намазанный вареньем оладушек, и тот шмякнулся мимо тарелки на стол с квакающим звуком, дающим понять: даже оладушек безмерно изумлен!
В театре, где всю жизнь служила Марфа Ивановна Зарецкая, после очень похожей фразы «К нам едет ревизор!» следует немая сцена. Воистину, жизнь есть театр: мы тоже замерли.
Эффект смазала тетя Ида, которая и не оцепенела, и не онемела. Она спокойно глотнула чаю и делано равнодушно поинтересовалась:
— Он еще жив, в самом деле?
Это была явная попытка вернуть происходящее в рамки вялотекущей светской беседы, но она не удалась.
— Какой Бэкингем? Тот самый, из «Трех мушкетеров»? — ожила Ирка. — Который с Анной Австрийской мутил?!
— Да бог с тобой, дорогая, действие романа Александра Дюма-старшего «Три мушкетера» происходит в семнадцатом веке! — Вот теперь тетушка откровенно шокировалась. — Разумеется, это совсем другой Бэкингем! И мутил он, как ты выражаешься, не с той Анной, а с нашей Марфой!
Взгляды публики устремились к мадам Зарецкой. Она польщенно улыбнулась, раскланялась и отдала газету тете Иде:
— Ты посмотри, что тут пишут!
— Позже посмотрю. — Тетушка все еще пыталась спасти чинный завтрак.
— А я прямо сейчас! — Я забрала газету, поискала глазами: — Где читать?
— Тут! — Пальчик с неброским, но безупречным маникюром постучал по бумаге. — Анонс открытия выставки. С ума сойти, мой Бэкингем!
Марфинька со вздохом опустилась на стул, талантливо отыгрывая миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былые времена и давно забытого возлюбленного».
— Минутку, потом повторите на «бис», — попросила ее я, в свою очередь утыкаясь в газету. — Ага, вот: «В популярном культурном пространстве “Клюквин” откроется фотовыставка “Лондон — Ленинград: Взгляд сквозь железный занавес”, на которой будут представлены работы известного британского журналиста и фотохудожника Джорджа Вильерса. Посетители увидят фотографии из СССР 1970-х, сопоставленные с архивными кадрами британской жизни того же времени и являющие зримый контраст двух миров: очереди за колбасой и пабы Лондона, “Жигули” и “Роллс-Ройсы”, сборы советских пионеров и тусовки английских панков».
— Довольно банально, по-моему, — поморщилась тетя Ида.
— Погоди, тут дальше пооригинальнее. — Я еще не дочитала до конца. — «Предполагается, что особый интерес публики вызовет тематическая подборка фотографий “Советский гламур: мода, музыка и запрещенный шик”. Это яркий рассказ о том, как за железным занавесом копировали западную моду, шили наряды по французским журналам, слушали “Битлз” на рентгеновских снимках — репортаж с акцентом на личные воспоминания современника и очевидца».
— А Бэкингем-то где? — Ирка опасно склонилась набок, заглядывая в газету передо мной, но искомого не нашла. Заметка была без фото.
— Ну, деточка, Джордж Вильерс — это и был первый герцог Бэкингем, — объяснила ей тетя Ида. — Известный британский журналист и фотохудожник, о котором идет речь в заметке, дальний родственник знаменитого герцога через не получившую титулов младшую ветвь семьи, а заодно и тезка.
— Его семья относительно обеднела, но фамилия осталась — и Жорик использовал ее как психологическое преимущество. Боря, подай мне, пожалуйста, мед. — Марфинька решила не ждать и приступила к оладьям. — О, в самом деле, очень вкусно! — Она благосклонно покивала Ирке, лицо которой все еще выражало недоумение.
— Жорик — это Джордж, — вставила тетушка.
Марфинька кивнула и ей:
— Как мило, что ты помнишь, — и усмехнулась. — Ему не очень нравилось это имя, зато весьма импонировало прозвище Бэкингем. Говоря откровенно, наш Жорик был снобом и никогда не упускал возможности упомянуть о своем родстве со знаменитым герцогом.
— И в этом определенно был смысл, — напомнила ей тетя Ида. — Наши чиновники, читавшие Дюма, относились к нему с благожелательным любопытством. У него даже завелись покровители среди советской номенклатуры, кажется, кто-то из Министерства культуры? Уже не помню. Но, несомненно, это упрощало Жорику работу.
— Он был вхож на все мероприятия и даже в театральное закулисье, — кивнула Марфинька. — Где, собственно, мы с ним и познакомились..
Тут она многозначительно улыбнулась и сделала долгую паузу.
— Как сейчас помню: ты играла Раневскую, — пробормотала тетя Ида.
— Не лучшая моя роль, но Жорик только увидел меня — и влюбился! — Марфинька вся засияла: глаза, улыбка! — Я была в атласной юбке цвета охры, сверху узкой, а к низу расклешенной, и в кружевной блузке цвета крем-брюле. Рукава с буфами, манжеты на костяных пуговках, высокий воротничок, под горлом камея, а на плечах узорчатая золотая шаль, которая отблескивала в свете софитов, привлекая ко мне все внимание публики — ах, как же это было красиво!