Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 51 из 139

Глава 13

Рефекторий почти пуст. Утро — ещё слишком раннее для разговоров, слишком позднее для сна. Воздух тёплый, насыщенный запахом поджаренного зерна, пекарского дрожжевого теста и чего-то хвойно-пряного. От шевара, конечно. Мойра — коварная, упрямая соблазнительница — таки добилась своего. Я тяну кружку к лицу, вдыхаю пар и чувствую, как внутри становится теплее не от температуры, а от самого факта: у меня теперь есть любимый напиток в другом мире. Что ж. Привязанность через ритуал. Прямо как у людей.

Левой рукой держу кружку. Правая медленно, почти машинально, выводит на салфетке цифру: «54». Пятьдесят четыре.

Чёртова цифра. Пятьдесят четыре дня с того момента, как я упала в картину. Пятьдесят четыре утра — не там, где просыпалась раньше. Пятьдесят четыре попытки сказать себе: это временно, я справлюсь, скоро найду выход. И вот я сижу в стеклянном рефектории посреди другого мира, с горячей кружкой шевара в руках и цифрой на салфетке, как будто это всё ещё может что-то изменить.

Не может. Пока что — нет.

Я всё ещё здесь.

И всё ещё не знаю, как вернуться домой.

Слово домой уже звучит… странно. Как будто оно перестало быть местом и стало ощущением, которое я начинаю забывать. Там — остались Виктор, моя квартира, кофе, звон трамвая, запах дождя на асфальте, всё это — обрывками, как через мутное стекло. А здесь — свежая выпечка, шевар, зелёные витражи, и Мойра, которая дерзит всем, кто не проснулся к семи.

И я. Между.

В ушах — гулкий шум зала. Кто-то смеётся, кто-то спорит. В дальнем конце рефектория Элиот разговаривает с Лиан, их голоса — как два света в общей серой воде. Я их не слушаю. Просто знаю, что они там.

Пятьдесят четыре дня назад я держала в руке совсем другой карандаш. В блокноте, где были списки подозреваемых, заметки по делу Ольги.

Ольга.Вдох — короткий, грудной. Пальцы крепче сжимают карандаш.

Я не знаю, где ты.

Голос Аластора звучит в памяти — глухо, как звук закрытой двери:

«Мы ищем её. Но… есть вероятность, что она… не осталась».

«Не осталась». Прямая речь авриала. Без прилагательных. Без пафоса. Слово, в котором сдержан весь ужас.

Не осталась — потому что, возможно, лайры. Потому что, если ты одна, без подготовки, без Искры, ты — корм. Расходный материал этого мира. Пустая оболочка для чужих зубов. Чувствую, как холод скользит по позвоночнику, и делаю ещё один глоток шевара — чтобы не дать этому холоду расползтись.

А потом — он.

Виктор. Моё «до».

Иногда его образ прорывается внезапно, как выпавшая из стопки фотография. Вот он сидит в офисе… нет, не в офисе — там, в галерее, в той проклятой мастерской, над этой проклятой картиной. Моей личной дырой в реальность.

Сейчас это просто холст. Схлопнувшийся портал, не ведущий никуда. Он касается его пальцами, изучает текстуру, словно пытается прочесть послание сквозь ткань полотна, если только достаточно сосредоточится. Он ведь невероятно упрямый. Он не сдастся. Правда?

А Григорий… Островский… этот идеальный, обтекаемый лжец с голосом, пропитанным бархатом и скрытым ядом — он вообще понимал, что творит? Где он взял эту картину? Чёрный рынок, тёмные комнаты, закрытые аукционы с тихими шепотками? Или это семейная реликвия, полученная вместе с фамильным проклятием? В центре всего этого снова я, и холст, ставший дверью, что больше никогда не откроется.

Пальцы слегка дрожат, кружка тихо звякает о край стола. Иногда мне кажется, что я вовсе не провалилась в картину, а просто неудачно оступилась, рухнув на бетонный пол московской галереи. И теперь я там, в какой-нибудь тихой стерильной палате, подключённая к аппаратам, видящая всё это странным затянувшимся сном. Такое бывает в кино. Не в реальной жизни, но кино — да, вполне возможно, с эффектным пробуждением за пять минут до титров.

— Виктор, — тихо шепчу в пустоту, не открывая глаз и почти не двигая губами, обращаясь к цифре на салфетке как к живому существу. — Если ты не ищешь меня, я очень на тебя обижусь.

Потому что я бы искала. Всегда. Даже если бы мир превратился в тонкую пластинку, окружённую абсолютным ничем.

Аккуратно кладу салфетку рядом с дневником Мастера и откидываюсь на стул. Наверное, выгляжу как законченная отшельница в своём углу, но мне нужна эта тишина. Повседневная суета рефектория — звон тарелок, тихий гул голосов, хлопки дверей — кажется издевательски далёкой и спокойной на фоне моей внутренней бури.

Тот самый дневник передо мной уже давно перестал быть просто книгой, он стал зеркалом, отражающим все ужасы и загадки этого мира. Взгляд спотыкается о знакомые строки, которые я перечитываю, будто они могут дать мне ответ:

«Явление, которое мы называем искажением Искры, становится всё более частым…»

Пальцы машинально поглаживают край страницы там, где Мастер описывает грядущее, а я в этих словах слышу отчаянное предупреждение:

«Искра сама по себе изменилась… Наши тела становятся неспособными удерживать её… Или же причина кроется в мире вокруг нас…»

Звучит до жути созвучно с событиями, свидетелем которых я сама стала. Землетрясения, лайры, странные болезни — неужели всё это звенья одной цепи? Я не могу отделаться от этого ощущения. Беру листок и начинаю делать заметки:

Искра становится нестабильной.

Тела носителей теряют связь с Искрой.

Возможное изменение структуры мира.

Разрозненные мысли и записи перед глазами формируют своеобразную мозаику, где одна деталь цепляет другую. Землетрясение, искажение Искры, чужие строчки Мастера, предупреждающие о грядущих переменах… Уж больно это похоже на части одного ужасающего сценария.

— А вдруг всё связано? — спрашиваю себя и машинально записываю:

Деградация Искры и природные катаклизмы: связь?

На мгновение карандаш застывает в руке. С какой стати мне в это ввязываться? Я не силестин, не страж, у меня нет Искры. Как я могу хоть что-то понять про энергию, которую никогда не ощущала?

Но… может, именно из-за этого у меня взгляд со стороны.

— Нет-нет, — стараюсь успокоиться. — Эти записи важны Инсоленсу, но не мне. Мой дом — совсем в другой реальности. Я просто должна завершить перевод и… всё.

Но упрямые слова Мастера продолжат звучать в голове:

«Если Искра будет продолжать искажаться, последствия станут необратимыми…»