Страница 48 из 139
Он не сказал ни слова, даже взглядом не выдал, что был здесь. Просто стоял в самом центре мира, который разлетался по швам, держал его — будто не руками даже, а волей, приказом быть, не рушиться. В этом стоянии была не ярость, не бравада, а что-то… стальное. Чистое. Почти священное
А потом этот взгляд. Словно на секунду исчезает вся броня, и остаётся только то, что не положено никому видеть. И если бы я спросила… Сказала вслух: «Это вы?»
Что бы он ответил?
«Нет, Анна, я слишком занят, чтобы устраивать тебе ночной уют». Или, может быть: «Да. Потому что я знал, что ты останешься в этой беседке, уставшая и слишком упрямая, чтобы попросить помощи».
А может, вообще ничего бы не сказал. Ушёл, как всегда, растворившись в своих делах и своей ответственности, ни разу не оглянувшись.
Отвожу взгляд в сторону фонтана. Вода в нём теперь мутная, на дне осела пыль после толчков. Поверхность дрожит, но не от землетрясения — от сквозняка, от моих мыслей. Я вдруг замечаю: сама вся дрожу. Не телом, — внутри, так что никто не заметит. Только я.
Улыбаюсь про себя — очень тихо, почти с насмешкой. В мире рушится порядок, лайры, барьеры, Искра, чума, а я стою и думаю о пледе. Конечно, не в пледе дело. А в том, что кто-то увидел меня не в броне, не в бою, не в работе. Кто-то не стал добивать, не стал упрекать, не стал использовать слабость. Просто — укрыл.
А это… ломает куда глубже любого удара.
Потому что если даже такие, как Аластор, способны — хоть раз, хоть в тени, хоть случайно — позволить себе заботу, пусть неуклюжую, пусть невыносимо тайную, тогда, выходит, у этого мира всё ещё есть шансы. Пусть микроскопические, пусть на тончайшей грани, пусть над самой кромкой пропасти — но есть.
Я выпрямляюсь. Плед сползает с плеч, и я ловлю его, складываю — слишком быстро, слишком небрежно, но в этом небрежении что-то похожее на внутренний ритуал. Забираю с собой не как доказательство, не чтобы потом предъявлять себе или кому-то ещё: «Смотри, заботились». Нет. Просто как память. Как якорь, который не позволит уйти совсем в чужую боль, если вдруг накроет.
Шаги по камню становятся ровнее. Я иду — не убегаю, не ищу никого, просто двигаюсь вперёд, потому что это единственное, что умею делать по-настоящему: шаг за шагом, сквозь трещины, вибрации, остатки страха. Дойти до той точки, где земля под ногами хотя бы на миг кажется твёрдой. Пусть ненадолго.
И тут, в этой новой ровности, в самый неожиданный момент — словно меня кто-то резко толкнул в бок — приходит мысль:
А почему я вообще решила, что это был он?
Сердце сбивается с ритма, будто подпрыгивает на месте. Что за бред? Чёрт, Анна, что ты себе на придумывала? Аластор, авриал всех авриалов, гроза совещаний и ритуалов, ночами разносит по территории пледы? Я всерьёз поверила, что он мог… что ему не всё равно?
Да что за глупость.
— Вот дурочка, — бормочу себе, почти зло, специально, чтобы ударить поглубже. Чтобы выбить иллюзию, пока она не проросла слишком далеко.
Ты просто хочешь так думать. Вот и вся магия. Просто хочется верить, что за этим каменным лицом есть нечто человеческое — что оно откликнулось именно на тебя. Иллюзия как способ выжить в этом чужом беспорядке.
Но почему? Почему именно он? Почему мне так важно, чтобы это был он?
И вдруг — резкий, ледяной страх. В руках плед становится колючим, будто сразу тысяча крошечных иголок укололи пальцы: только бы не туда. Не думать. Не сворачивать на этот поворот.
Нееет. Нет-нет-нет. Не туда. Не туда, Волевская. Не туда.
Потому что если туда — всё сдвинется, и назад пути уже не будет. А мне ещё нужен покой, хоть капля устойчивости, хоть миф о контроле. Пока не рухнет всё окончательно.
Я ускоряю шаг, почти сбегаю по дорожке между кустами, будто могу убежать не только от этой мысли, но и от пледа, и — самое главное — от самой себя.