Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 34 из 139

Глава 9

Иду за Элиотом по улицам Этериса, и чем дальше, тем больше чувствую, как этот город вползает под кожу — не резко, не грубо, а так, будто просто берёт тебя за плечо и говорит: «Теперь ты здесь».

Воздух тёплый, с привкусом меди и каких-то неуловимых пряностей. Ветер дует снизу вверх — сквозь каналы между домами. Повозки катятся мимо, будто по воде — внутри андамарины, светящиеся изнутри голубоватым светом. Никакого шума моторов. Только мягкое покачивание, свечение — и ощущение, что ты идёшь не по городу, а внутри огромного механизма, созданного кем-то с чересчур богатым воображением.

Элиот идёт чуть впереди, но не спешит. В его походке — та лёгкость, которая не от быстрой ходьбы, а от уверенности в каждом шаге. Он, похоже, знает этот город, как свои ладони: не глядя обходит углы, огибает колонны, чуть смещается вбок, чтобы пропустить пару стражей, которые вежливо кивают, узнавая его.

Он здесь свой. Он часть этого сложного, блестящего, пугающего механизма.

А я? Я всё ещё держусь немного сзади. Как будто боюсь, что Этерис меня укусит.

— Этерис — это сердце Инсоленса, — говорит он, не оборачиваясь. Голос ровный, почти шепчет, чтобы не нарушить ритм улицы. — Центр всего. Политики, Коллегии, энергии, потоков. Он держит остальные города, как свет — свою тень.

Моргаю. Смотрю вверх — на мостовые второго уровня, подвесные переходы, на светящиеся в небе конструкции, будто подвешенные к облакам.

— Почему именно он? — спрашиваю.

Элиот поворачивает голову, но не замедляется.

— Потому что город построен рядом с источником Искры, рядом с тем местом в котором по преданию упала звезда.

Ловлю это слово — звезда — и внутренне вздрагиваю: детская, почти забытая дрожь восхищения перед космосом, перед чем-то неохватным.

— Хочешь легенду?

— Если она не слишком длинная, — отшучиваюсь, хотя, по правде, жду каждой его фразы.

Мы сворачиваем на верхнюю террасу: тут мостовая поднимается дугой, открывает обзор на город — светлый каменный каскад, тонкие шпили, витражи сверкают. Внизу, на рынке, пахнет свежим хлебом и жареными орешками.

Элиот опирается ладонью на парапет. Ветер треплет его светлые волосы; он кажется почти прозрачным в этом сиянии.

— Давным-давно на небосводе была особенная звезда, — начинает он, и голос его становится чуть глубже, будто он прикасается к чему-то личному. — Гораздо ярче остальных. Её звали Искра. Говорят, она любила наблюдать за мирами, смотрела, как они зарождаются и угасают.

Я слушаю и ощущаю, что пальцы сами собой сжимают край платья — хочется удержать историю, как тёплую кружку, не расплескать.

— Однажды Искра увидела, как один из миров рушится, — продолжает Элиот. — Огромный вулкан разорвал почву, города погибали в огне и камне, люди были в отчаянии. И тогда звезда решила помочь.

Он делает паузу; я замечаю, как широкими мазками в воображении ложится картина: чёрное небо, пылающий разлом, и ослепительный свет, падающий в бездну.

— Она сорвалась с неба и упала вот туда, — Элиот мягко указывает вдаль, на серую губу кратера Артаала, между заводями тумана и стройными шахтными башнями. — На месте падения теперь рудники. Искра начала раздавать свой свет каждому жителю этого мира. Делилась, пока от неё не остался лишь крохотный камень.

Я почти вижу ладонь, протягивающую крупицы огня людям, слышу потрескивание света, чувствую жар на коже.

— Это легенда о том, как появились силестины? — спрашиваю, изумление прорывается сильнее, чем ирония.

— Да. В каждом из нас — часть той Искры. Мы буквально носители её остатка. Поэтому можем направлять энергию. Поэтому город живёт. Потому что Искра — здесь: в камне под шахтами, в нас, в самом воздухе. Этот город… он живой. Если прислушаешься, услышишь его дыхание.

Я делаю вид, что просто смотрю вверх, но на самом деле — пробую уловить это «дыхание». Не звуки, не шум. А что-то глубже. Ритм. Как будто город дышит не лёгкими, а энергией. И это ощущается — в коже, в шее, в корнях волос. Искра здесь везде. Она пронизывает улицы, воздух, даже людей. А я — как гость, который пришёл без приглашения.

Над нами — дирижабли. Плывут медленно, небо рассекают мягко, почти лениво. Их паруса — как ткань, сотканная из света. Не знаю, как это работает, но выглядит — как сон. Корпуса — из дерева, кажется. Или из того, что маскируется под дерево. Они движутся бесшумно. Я не слышу даже скрипа.

Элиот отходит от парапета, касается моей руки чуть-чуть, едва ощутимо — жест поддержки, как тихий колокол внутри.

— Пойдём, — говорит он, и в голосе — мягкая решительность, — хочу показать тебе еще кое что.

Я киваю, делаю шаг рядом с ним. Камни мостовой отзываются под каблуками приглушённым эхом, запах хлеба тянется за поворотом, и где-то глубоко — под всеми этими сияющими фасадами — дробится в сердце глухой вопрос: если звезда смогла отдать себя Инсоленсу, смогу ли я отдать хоть что-то этому городу? Смогу ли я вообще стать здесь своей, если каждый мой шаг — это не выбор, а попытка приспособиться, не выпасть, не быть изгнанной этой живой, дышащей системой? Или мой удел — остаться чужой Искрой, случайно застрявшей в чьей-то легенде, которую уже никто не сможет переписать?

Мы идём дальше. Каменные улицы словно разливаются перед нами в плавных линиях, а я — молчу. Молчу, потому что слова вдруг кажутся слишком громкими, неуместными в этом городе, где даже ветер звучит, как часть архитектуры.

Сворачиваем на широкий проспект, и я впервые замечаю — здесь даже люди другие. Не просто лица, а сама манера быть: местные идут неспешно, как будто время здесь течёт иначе, и никто не боится опоздать. Кто-то держит в руке длинную призрачную трубку — светится изнутри не табак, а крохотная Искра; кто-то несёт корзину, в которой сверкают не яблоки, а странные сине-голубые плоды с тонкими жилами света. Их одежда — почти костюмы из старых фильмов: строгие, высокие воротники, длинные сюртуки с узкими манжетами, но ткань не шерсть, не хлопок, а что-то иное — плотное, немного мерцающее, похоже на плотный войлок или синтетику, но с волокнами, тянущимися искрящимися нитями, будто ткань впитывает свет. На плечах — тёмно-синие и серые плащи, застёжки выполнены из гладкого металла.

Никто не разговаривает громко, нет привычного шума, суеты, нет случайных толчков — люди здесь словно видят друг друга чуть раньше, чем сталкиваются, и уступают дорогу, не меняя ритма шага.