Страница 31 из 139
И, чёрт возьми, пусть у него будет кролик. Даже если никто не верит, что тот станет настоящим.
Мойра достаёт из кармана крошечные часы на цепочке. Они щёлкают — мягко, сдержанно. Она смотрит на стрелки, морщится, будто они укусили.
— Ох, великая Искра…. — Голос звучит не возмущённо, скорее… с досадой, как будто кто-то выдернул её из праздника в самый интересный момент. — Меня ждёт кто-то гораздо менее пушистый и гораздо более серьёзный. Увы.
Янгус не поднимает головы, возится с какой-то склянкой, но кивает:
— Ну, иди. Привет Авриалу. Скажи, что я не трогал ничего опасного. Сегодня. Почти. Ну… если не считать эффекта обратной диффузии на кролика. Хотя, по-моему, он даже стал умнее — на секунду. Это прогресс, Мойра! Настоящий! Запиши! — Янгус поёт эти последние слова в пространство, словно дирижёр репетирующей вселенной.
Мойра закатывает глаза, но не может не улыбнуться, смотрит на меня с таким видом, будто в мире есть тайное общество выживших — и мы оба туда приняты.
— Передам, — фыркает она, оглядывая беспорядок, словно прикидывает, насколько велики шансы, что завтра здесь будет пожар. Потом поворачивается ко мне. На лице — всё та же теплая усмешка, в глазах — блеск, но чуть тише, чем в начале.
— Ты держись, Анна. И не позволяй ему уговорить тебя сварить отвар от облысения для кроликов. Он будет пытаться.
— Уже было, — Янгус из угла. — Слабый эффект. Уши стали кудрявыми.
— Ужас. — Мойра качает головой. — Ладно. Сбегаю, пока моя совесть ещё не ушла без меня. Удачи вам, алхимики.
Щёлкает замок. Дверь закрывается, оставляя после себя лёгкий запах полевых цветов, от которого у меня почему-то каждый раз сжимается что-то под рёбрами. Как будто это запах жизни до всей этой Искры, до чужого мира.
Я оборачиваюсь. В лаборатории по-прежнему лёгкий хаос: склянки поблёскивают, лампы потрескивают, на столе лужица чего-то зелёного. А в центре круга — Нибл. Сидит на задних лапках, вытянулся как король, и… грызёт что-то. Точнее пытается. Я щурюсь. Это… репа?
— У тебя теневой кролик ест… овощи? — говорю, приподняв бровь.
— Ну, он в процессе самоопределения, — отвечает Янгус, вытирая руки о тряпку. — Решил, видимо, что пора соответствовать физическому прототипу. Вчера пытался стащить у меня бутерброд.
Я уже ничему не удивляюсь. Даже если этот кролик заговорит, просто кивну.
Опускаюсь на высокий лабораторный стул, откидываюсь, и впервые за долгое время не думаю о дневнике. Просто смотрю, как Янгус раскладывает компоненты — быстро, точно, с привычкой. Он что-то бормочет себе под нос, меняет пробирки местами, движется в ритме, известном только ему.
— Поможешь мне? — вдруг спрашивает, не глядя.
— С чем?
— Надо соединить стабилизирующий раствор с порошком шалфея. Но аккуратно. Если пересыпешь слишком быстро — получится пена с характером, — вздыхает он, отодвигая крошечную баночку поближе ко мне. — А если слишком медленно — раствор схлопнется и будет выглядеть так, будто мы проводили обряд изгнания здравого смысла.
Я невольно усмехаюсь, чувствуя, как нервное напряжение в теле чуть отступает — будто каждый его абсурдный комментарий вытягивает из меня кусочек усталости.
Слезаю со стула и подхожу к столу, где на металлическом подносе уже разложены компоненты. Колба с прозрачным раствором отливает зеленоватым, рядом маленькая глиняная чаша с золотисто-серым порошком.
Нибл усаживается рядом, уставившись на меня круглыми глазами. Контролёр.
Янгус протягивает мне тонкий стеклянный шпатель.
— Медленно. Равномерно. Представь, что готовишь отвар не для стабилизации Искры, а, скажем… для успокоения особо напряжённого авриала.
Я не удерживаюсь и усмехаюсь.
— За таким отваром ко мне бы очередь выстроилась.
— Вот-вот. Значит, ты понимаешь всю важность процесса, — торжественно кивает Янгус.
Насыпаю первую порцию порошка. Раствор начинает медленно мутнеть, по поверхности проходят тонкие серебристые волны. Внутри колбы словно зарождается миниатюрная буря.
— Вот так, — одобряет Янгус. — Ты прирождённый алхимик, Анна. Или по крайней мере, прирождённый не разрушать мои труды с первой попытки. Это уже редкость.
Я усмехаюсь, но не поднимаю глаз. Слишком сосредоточена.
Порошок заканчивается. Кладу шпатель рядом. Пальцы ноют от напряжения, хотя работа почти ювелирная, лёгкая. Просто мозг до сих пор не привык, что Искра — это не всегда про борьбу. Иногда — про созидание.
Смотрю на колбу. Она теперь светится ровно, спокойно. Внутри — не буря, не угроза. Устойчивость.
Как ему это удаётся?
— Янгус… — произношу вдруг, сама удивляясь своему голосу. Он звучит тише, чем хотела. — Можно спросить?
Он вскидывает бровь, всё ещё внимательно следя за раствором.
— Разумеется. Но если это о формуле вечного счастья, то я пока не дошёл до нужной главы.
— Нет, не о формуле. — Провожу пальцами по краю стола, как будто ловлю нужные слова. — Как ты стал алхимиком? Почему вообще выбрал это?
Вопрос повисает в воздухе. Даже Нибл перестаёт чистить лапку и снова смотрит на меня — теперь совсем серьёзно, как будто тоже ждёт ответа. Янгус смотрит в колбу, потом — на меня. И вдруг как-то по-другому улыбается. Без кривляния. Почти… тепло.
— Мой отец был аптекарем. В Хардоре. Делал настойки, собирал травы, лечил. Ни капли Искры. Только знания, терпение и очень много перетёртого зверобоя. — Он делает паузу, и я вижу: за словами — воспоминание, с запахами, звуками, чем-то живым. — Когда я был ребёнком, у нас часто не хватало ингредиентов. Один раз мне дали задание: найти листья курассы в овраге за домом. А я принёс три других растения. И сказал, что так будет лучше. Просто… интуитивно. Смешал их. Получилось что-то невероятно отвратительное по вкусу. Но у старой Грэды на следующий день прошла лихорадка, которая держалась неделю.
— Ты просто… смешал что было?
— Да. Потому что мне было шесть. И потому что мне казалось, что трава, пахнущая мятой, не может быть злой. — Он смеётся. — Тогда отец посмотрел на меня очень долго, потом налил себе ксарея, а мне воды и сказал: «Ты станешь либо гением, либо катастрофой. Мы узнаем позже».
— И что оказалось?
— Думаю, я — гениальная катастрофа, — говорит он с широкой, беззлобной усмешкой. — Но знаешь… я тогда понял. Алхимия — не про формулы. Она — про выбор. Про то, что ты решаешь: какая трава сегодня спасёт чью-то жизнь. Или испортит суп. И мне это… подошло.
Янгус снова берёт колбу, смотрит на неё, как будто там не зелье, а ответ.