Страница 30 из 139
Мы сворачиваем в один из боковых коридоров, идём быстрым шагом, почти бегом. Мойра говорит без остановки, её свободная рука дирижирует потоком слов, как будто она не просто говорит, а сочиняет. И, чёрт. Я бы себя не остановила. Никогда. Я шла бы за ней даже в шторм из Искры — просто потому, что она говорит это с таким живым, упрямым светом в голосе.
Я ещё не была в лаборатории Янгуса. Только слышала. Полунамёки, обрывки фраз, сказанные вполголоса: «гениально», «непоправимо», «а потом потолок три дня отмывали». Слова шли парами, будто взрывчатка и фитиль.
Подходим к двери. Массивная, тёмная, исписанная метками и предупреждениями. Надпись, выжженная прямо на поверхности: «Осторожно: Искра и взрывы». Замечательно. Очень обнадёживает. Из-за двери доносится возня, приглушённое рычание… или бормотание? Мы с Мойрой входим и первым, что я вижу, оказывается… кролик.
Нет, стоп. Теневой компаньон. Кролик.
Зелёный силуэт на полу, дымчатый, мягкий по контурам, но плотный, с ушами, как у живого, только одно ухо стоит прямо, другое чуть отогнуто. Кролик сидит аккуратно на краю алхимического круга, его глаза — два крошечных огонька, и он жует. Или делает вид, что жуёт. Тень, да.
Застываю, приглядываюсь. Неожиданно… трогательно. В этом существе нет ничего грозного. Украдкой смотрю на Янгуса. Он в сюртуке, который с третьей попытки можно было бы назвать белым, в одной руке держит трубку, в другой — блокнот, а разноцветные глаза сияют, как у человека, который три часа назад перешёл грань разумного и теперь ему там весело.
Конечно, у него кролик.
Не тигр, не ворон. Кролик. Потому что он не про напугать. Он — про жить, несмотря ни на что. Даже если весь мир идёт наперекосяк, даже если формулы рушатся, если в очередной раз сносит крышу лаборатории — рядом будет кролик. Смешной, упрямый, как и сам Янгус.
Я хмыкаю про себя, и только тогда вслух:
— Твоя тень… Кролик?
Янгус оборачивается, сияет как прожектор:
— Конечно! Это Нибл. Воплощение грации, элегантности и обжорства. Великолепный малый, если не считать склонности к философии и спонтанным исчезновениям в обеденное время.
Мойра сдерживает смешок, делает шаг вперёд, руки в боки:
— И ты, прости, что именно с ним собираешься делать?
Янгус поднимает палец — театрально:
— Материализовать.
Пауза. Даже дым из перегретого котла как будто затихает. Мойра моргает.
— Что?
— Ну да, — Янгус кивает так, будто речь о привычном бытовом процессе. — Перевести Тень в телесную форму. Сделать его живым. Мех, лапы, мягкие подушечки, вот это всё.
— Ты с ума сошёл, — Мойра не может сдержаться, хохочет. — Янгус, ты знаешь, что Теневой компаньон — это Искра, это энергия, связанная с личностью. Его нельзя превратить в животное. Это не морковка, которую можно вырастить из порошка.
— А вот тут ты заблуждаешься, солнечная! — он выпрямляется, отбрасывает блокнот с расчётами. — Всё можно воплотить, если знать, из чего оно состоит. Искра — это не мистика. Это поле с определённой волной, и если ты можешь стабилизировать её частоту — ты можешь синтезировать форму. Каркас. Оболочку. И если правильно распределить андамариновую матрицу…
— …то кролик получит тело? — уточняю я.
— Не просто тело! — Янгус поднимает палец. — Независимость. Настоящую, тактильную. Он сможет прыгать, жевать, лежать в шапке. Как любой уважающий себя кролик.
Нибл, между тем, будто бы слегка поворачивает голову, его дымчатые уши вздрагивают. Он явно не в восторге от идей хозяина.
Мойра скрещивает руки:
— Ты хоть подумал, что будет, если у тебя получится? Искра в живом теле — это не кошка с шарфиком. Это потенциальная катастрофа. Ты же знаешь, что бывает, когда энергия теряет форму. Она… взрывается, Янгус. Или хуже — начинает думать, что она человек.
— Думает — значит, живёт! — возражает он, уже что-то записывая в блокнот. — Я делаю последний расчёт, подаю стабилизационное поле и добавляю концентрацию флюидного катализатора… вот так…
Он щёлкает пальцами — и под потолком взмывает импульс. Кристаллы вспыхивают, вокруг круга — тонкое серебристое свечение. Нибл вытягивается, как тень, тянет лапки. В нём проступают детали: текстура меха, усы, даже складка на ухе.
— Ого, — Мойра щурится. — Он действительно… проявляется?
— Вот-вот, — шепчет Янгус. — Ещё секунда, и…
И кролик делает скачок. Один. Второй. Со звуком «ПФ!» приземляется на стол. От его лап подскакивают склянки, сыплется порошок, одна пробирка катится в воздухе, разбивается. Нибл рвётся вперёд — летит на пол, лавирует между банками, оставляя после себя вспышки.
— О, нет, нет, нет! — Янгус мечется. — Он не стабилизирован, он перегревается! Не трогай андамарины лапами, Нибл!
— Он их жрёт! — кричит Мойра, смеясь.
— Я ему говорил! — в отчаянии вздыхает Янгус, хватается за голову. — Надо было ещё вчера перекалибровать реактивное поле!
Кролик успевает с разбегу врезаться в колбу с чем-то зелёным — по комнате разносится запах гари и мяты. Свет гаснет, вспыхивает снова.
Я держусь за край стола, чтобы не упасть. Смех уже стучит в горле.
— Кажется, он решил, что телесность — это разрушение всего подряд, — замечаю.
— Или протест против плоти, — парирует Мойра. — Он был свободной тенью, а ты заставил его ощущать… гравитацию!
Нибл возвращается в центр круга и замирает; его очертания быстро расплываются, превращаясь в густую, клубящуюся зелёным дымом тень.
Тишина. Янгус смотрит в потолок, потом на нас, и театрально вздыхает:
— Ну ладно. Почти сработало.
— Почти, — хмыкает Мойра.
— Вот сейчас подправлю уравнение в блоке массопереноса и повторю… Только… — он рыщет по столу, заглядывает в ящик, хлопает крышкой, шуршит. Потом замирает. — Кажется, у меня закончилась сублимированная иволгина. Ну конечно. Какой кошмар. Без неё не обойтись. Тени без неё… не вязнут.
— Сублимированная иволгина? — переспрашиваю я. — Это что вообще?
— Это… ну… — он морщится. — Сухой экстракт скользящей реальности. Да, звучит плохо. Зато работает. Почти всегда.
Присаживаюсь на край стола. Смотрю, как он снова суетится, помечает, бормочет про коэффициенты. А в центре круга сидит маленький, силуэт кролика — и будто ждёт, когда хозяин снова позовёт его в плоть. И думаю, что в этом человеке больше жизни, чем во всей Коллегии. Даже если всё развалится — он продолжит ставить эксперименты. Потому что не может иначе. Потому что для него жизнь — это «а что если…»