Страница 17 из 139
Элиот спокойно усаживается напротив — не слишком близко, не нависая, оставляя пространство между нами свободным, как лёгкий намёк на уважение. Мне впервые за долгое утро не хочется поджимать плечи. Его присутствие — странное: не давит, не толкает. Скорее — приглушает острые углы вокруг.
— Ты уже гуляла по Этерису? — спрашивает наконец. В голосе нет формальной вежливости, нет нажима. Просто вопрос. Простой. Как утро или как тёплый свет в его глазах.
Я чуть улыбаюсь.
— Пока нет. Только по Коллегии. Мойра устроила мне экскурсию… экспресс-тур с комментариями «здесь скучно, здесь опасно, сюда не ходи». Очень познавательно. Почти как карта с предупреждениями вместо коридоров и улиц.
Элиот коротко усмехается, глаза теплеют.
— Это на неё похоже. Мойра знает Коллегию лучше, чем любой из нас. Может обойти её с закрытыми глазами… и наверняка так и делает. Но по Этерису лучше меня проводника не найти. Если захочешь, могу показать город, когда будет время.
Поднимаю брови. В груди откликается странное ощущение. Как лёгкий ток по коже. Он предлагает не как страж, не как формальный знакомый. Просто… чтобы показать.
— Это было бы здорово.
Я чуть киваю, пальцы находят край рукава, цепляются. Холодок ткани напоминает: я ещё не совсем проснулась. Или не совсем очнулась в этом мире.
— У Этериса есть странная черта, — говорит Элиот, чуть наклонившись, но всё так же не пересекая тонкую границу между нами. — Сначала кажется пугающим. Чужим. А потом начинаешь замечать: кто-то оставил на камне царапину детской ладонью, кто-то подвесил фонарь не по уставу — чуть в сторону. Маленькие акценты. Город не просто стоит, он ждёт, когда его прочтут.
Мой внутренний голос не удерживается:
Он поэт или страж? Или это одно и то же в этом мире?
— Ты говоришь о нём… как о человеке, — вырывается. И тут же, чертыхнувшись мысленно, опускаю взгляд. — Прости. Глупость.
— Нет, — Элиот качает головой, чуть улыбнувшись. — Не глупость. Так и есть. Этерис живёт. И если однажды он станет казаться тебе слишком строгим… просто напомни себе: за фасадами тоже люди. Даже у нас. Даже под бронёй.
В этот момент возвращается Мойра. В одной руке у неё поднос с кружками, во второй тарелка на которой выстроились в аккуратную пирамиду маленькие… пирожки? Я щурюсь, словно сомневаюсь в собственном зрении: тесто золотистое, чуть потрескавшееся сбоку, кое-где блестит глянцевой корочкой.
— Вот! Пока вы тут обсуждаете философию городской архитектуры, я спасаю наше утро, — она ставит поднос на стол легко, почти с вызовом, будто это не просто еда, а часть ритуала, который здесь понимают без слов. — Ваш шэвар, господа. Свежий. Почти не разбавленный формальностями. И наисвежайшие марельники.
Марельники? Господи… пусть это будет просто пирожок.
— Спасибо, — Элиот берет кружку и кивает Мойре с тем спокойствием, как будто этот утренний ритуал, неотъемлемая часть чего-то большего, чем просто трапеза. Я наблюдаю за ним с неожиданной завистью: вот бы и мне так просто принять чужое, не анализируя, не боясь ошибиться в интонации или вкусе.
Я обхватываю стеклянную кружку обеими ладонями — тепло проникает в кожу, напоминая: я всё ещё здесь, ещё держусь. Аромат шэвара бьёт в нос — кисло-сладкий, дымный, с пряным хищным оттенком. Делаю осторожный глоток и сразу морщусь. Напиток густой, цепкий, будто тёплая краска растеклась по нёбу, цепляется за зубы терпкой пряностью, а потом раскручивается где-то в груди, растягиваясь волной жара. Не неприятно — странно.
— Вкус… как если бы клюква подружилась с перцем, — замечаю, осторожно делая еще один глоток.
— Главное, не пить залпом, — подмигивает Мойра, улыбка у неё хитрая, почти заговорщическая. — А то потом полдня будешь чувствовать себя не человеком, а частью этого напитка.
Я усмехаюсь, осторожно ставлю кружку на стол и наконец тянусь к марельнику. Пирожок ещё тёплый, сыплет крошкой на ладонь, тесто под пальцами упругое, начинка внутри тяжёлая, будто прячет в себе целую историю. Пусть это будет просто пирожок. Без подвоха, без культурного шока, без горечи новых смыслов.
Я решаюсь: надкусываю и в тот же миг вкус разливается по небу густым, терпким, чуть сладким теплом. Начинка отдалённо напоминает крыжовник и чернику и что-то ещё, неуловимое, что, наверное, растёт только здесь, между слоями этого странного мира.
— Анна. — вдруг обращается ко мне Элиот, — А как ты… оказалась здесь, в Коллегии стражей?
В этот момент я едва не давлюсь куском пирожка — так резко возвращает в реальность эта простая, по сути, фраза. Сначала отползаю к спинке стула, машинально прикрывая рот рукой, пытаясь не закашляться прямо в кружку, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Мойра сдерживает улыбку, а Элиот смотрит внимательно, но без нажима — в его взгляде нет ни допроса, ни любопытства ради самого любопытства, только мягкое ожидание, будто он и правда готов услышать любой ответ, даже если я сейчас сбегу к окну.
В голове вспыхивает нелепая, почти паническая мысль: Ну вот, расскажи сейчас про картины, через которые исчезают люди. Объясни это спокойно — себе, им, вообще кому-нибудь. Меня здесь уже «записали» в уроженки Кадора, и я понятия не имею, что это вообще за место. Но звучит важно. Почти как прикрытие.
Делаю вдох. Глубокий. Не для успокоения — для контроля. Откашливаюсь, голос всё же чуть дрожит, но я говорю спокойно:
— Авриал Аластор… он пригласил меня из Кадора. Я должна перевести одну книгу.
Просто. Факт. Ни грамма лжи — если не копать.
— Перевести? Значит, ты работаешь с древними языками? — уточняет Элиот, не отпуская тему, но в его голосе нет ни капли подозрения, только настоящее, уважительное любопытство.
Я киваю, не глядя ему в глаза — сосредотачиваюсь на пирожке. Его вкус внезапно кажется слишком настоящим.
— Да. Я…училась этому с детства. И Авриал Аластор нашел меня и… пригласил попробовать.
Ни имён, ни деталей. Минимум информации — максимум правды. Почти.
— Это впечатляет. Авриал Аластор редко обращается за помощью. Значит, ты действительно особенная.
— Если авриал кого-то выбирает, значит, без причины точно не обошлось, — добавляет Мойра, сметая со стола крошки.