Страница 13 из 139
Комната просторная, наполнена мягким светом. Справа — широкая кровать с простым, но красивым изголовьем, покрытая зелёным покрывалом, как свежая трава. Слева — рабочий стол из светлого дерева у стены, аккуратный, с лампой в форме прозрачного шара, дающей тёплый, рассеянный свет. Рядом со столом — высокий книжный шкаф, пока почти пустой. На стене напротив — большое зеркало в тонкой серебристой раме. Но главное здесь окно. Почти на всю стену, с видом на тот же сад, что я видела из окна кабинета авриала.
Всё чисто, сдержанно. И всё моё.
Моё… временно.
Я разворачиваюсь. Капитан Рейн всё ещё стоит на пороге, прямая спина, руки за спиной, подбородок чуть опущен — наблюдает. Не как охранник. Как тот, кто знает, насколько важно сейчас каждое слово.
— Никто не должен знать, откуда ты прибыла, — говорит он. — Ни здесь, в Коллегии, ни за её пределами. Это приказ авриала.
Я не двигаюсь. Не отводя взгляда, медленно киваю. Потому что понимаю: это не просто требование безопасности. Это защита. Или, может, защита, замаскированная под требование.
— Для всех ты — пустая. Прибыла недавно из Кадора. Прошла базовую адаптацию. И получила разрешение на работу с архивом.
Я смотрю на него. Из Кадора?
На секунду мне кажется, что воздух в комнате стал гуще. Как патока — сладкий, но липкий. Я медленно моргаю. Эти слова будто ударили в грудь, точно ладонь, приложенная с неожиданной силой. Новая биография? Уже придумана? Внедрена?
— «Из Кадора» — повторяю про себя и сдержанно усмехаюсь. Словно не я, а героиня какого-то спектакля. Хорошо. Пусть будет так. Если они хотят, чтобы я играла роль — я сыграю
— Удачи, — коротко добавляет капитан и, не дожидаясь ответа, уходит. Дверь закрывается без щелчка. Как будто она не прикрылась, а растворилась, впитала его шаги, его голос, и оставила мне только тишину.
Я остаюсь на месте. Несколько секунд просто стою, вцепившись в книгу, будто она — последнее звено между мной и здравым смыслом. Воздух в комнате чуть дрожит, или это я дрожу? Кожа покрывается мурашками, как от сквозняка, которого нет. Впервые за всё это время я одна.
Делаю шаг вперёд, и пол бесшумно откликается под ногами. Медленно провожу рукой по гладкой поверхности стола, чувствую прохладу материала — будто здесь не касались ничьих рук. Как будто всё здесь ждало только меня.
Книга всё ещё в моей руке. Держу её аккуратно, как что-то священное. Или проклятое — не решила. И только после этого позволяю себе разогнуться. Вдохнуть по-настоящему. Словно до этого дышала в маске — чужой, плотной, со вкусом металла и притворства.
Оборачиваюсь и взгляд падает на зеркало. Подхожу к нему ближе. Медленно. Словно от этого зависит результат. Как будто подойду резко и отражение отступит, скроется, разобьётся. Но оно не исчезает. Оно… я.
Длинные, тёмно-каштановые волосы падают на плечи мягкими волнами, но сбились, спутались. Кожа светлая, с розоватым оттенком, подчёркивает усталость под глазами. Губы — сжаты, будто всё это время я не позволяла себе выдохнуть. Платье, ещё недавно элегантное, кроваво-красное, с открытыми плечами, теперь выдает то, через что я прошла: в нескольких местах ткань порвана, на подоле — следы пыли, а на боку — тёмное пятно, будто от падения.
— Ну что, Волевская, — тихо говорю в отражение. Голос звучит хрипло. — Добро пожаловать в новый сезон собственного сериала. Героиня: ты. Против всех.
Отражение не отвечает. Оно просто смотрит. И, возможно, в нём мелькает тот самый взгляд, с которым Виктор смотрел на меня, склоняясь над досье в полутёмной комнате: «Смотри в суть. Не в реакцию. Не в обёртку. В суть.»
Сейчас — суть в том, что я здесь. Живая. В чужом мире, с поддельной историей. Но со своей головой. И с книгой, которую, чёрт возьми, я переведу.
Медленно открываю первую страницу. И тут же — не по своей воле — проваливаюсь в память.
Перед глазами — отец. Высокий, с тёплым, чуть усталым взглядом и мягкой улыбкой, которую он приберегал только для меня. С тех пор, как ушла мама, он стал всем. Моя стена. Моя опора. Мой дом.
Он учил меня итальянскому. Мы устраивали настоящие дуэли за обедом — он говорил одно, я отвечала на другом, и каждый раз, когда я ошибалась, он хмыкал и терпеливо поправлял. Иногда нарочно. Чтобы я злилась. Чтобы снова пробовала. Чтобы не сдавалась.
Он мечтал о Флоренции. «Мы уедем туда, Анна. Будем пить кофе на террасе, смотреть на город с холма, где дышал сам Микеланджело. Будем гулять, пока ноги не откажутся идти, пока солнце не спрячется за старые крыши.» Он показывал мне альбомы, читал книги, пытался научить меня рисовать. Получалось ужасно. Мы смеялись.
Эта мечта была нашей. И смыслом. И утешением.
А потом — зима. Падающий снег, хруст асфальта под шинами, запах мандаринов в пакете на заднем сиденье.
Перекрёсток. Свет фар. Вспышка. И пустота.
Он успел только закрыть меня собой. После этого всё стало другим. Дом — слишком тихим. Воздух — слишком тяжёлым. Флоренция осталась в книгах. Итальянский — в его голосе, который я теперь слышу только в голове.
Открываю глаза.
Вытираю щеку тыльной стороной ладони. Не уверена, как именно сюда прокралась эта слеза. Просто соскользнула, без разрешения. Книга в руках кажется тяжелее, чем минуту назад — как будто она вдруг стала чем-то большим, чем просто переплетённые страницы. Напоминанием. Связью.
Ты бы хотел, чтобы я это прочитала…
И сердце на мгновение замирает. Пусть я пока не знаю, кто друг, кто враг, где выход и есть ли он вообще. Пусть даже весь этот мир будет против.
Опускаю взгляд. Делаю вдох. Медленно начинаю распаковывать себя. Сначала в мыслях. Потом в действиях. Снимаю туфли, медленно, одну за другой. Сажусь на край кровати, ступни касаются ковра, книга тяжёлая, лежит у меня на коленях.
Вдох. Выдох.
Хорошо. Переводим. Ищем путь назад. Остаёмся живыми. По крайней мере до завтра.