Страница 12 из 139
Словно по сигналу — или, может быть, в этом мире действительно не бывает случайностей — дверь за моей спиной бесшумно приоткрывается. Я оборачиваюсь слишком резко, как всегда, когда нервы натянуты до предела, и замираю: в проёме появляется мужчина, ростом чуть выше среднего, с гибкой, почти кошачьей осанкой и светлыми, длинными волосами, собранными в низкий хвост. Лицо открытое, с тонкими чертами, но взгляд — не из тех, что отводят в сторону: внимательный, глубокий, как у человека, привыкшего всё видеть и ничего не говорить лишнего. В его манере держаться есть лёгкость, почти невидимая пружина внутреннего достоинства.
На нём — строгая тёмно-синяя форма с бархатистым отливом, идеально сидящая по фигуре, но носит он её как-то по-домашнему, без тени показной строгости. Плащ чуть сбит набок, ворот небрежно отогнут, будто в спешке. На груди — всё тот же символ, что я видела на щите в лазарете: эмблема звезды, едва заметная, словно это просто знак принадлежности, а не символ статуса.
Он окидывает меня коротким взглядом — не оценивающим, скорее подбадривающим, как если бы заранее знал, что впереди у меня будет не самый лёгкий день, но справиться можно.
— Капитан Маркус Рейн. Он проводит тебя в твою комнату, — говорит Аластор. — Уверен, ты найдёшь её подходящей.
Капитан отвечает кивком, в котором нет ни военной чёткости, ни безразличия — только живая, спокойная готовность. Его глаза встречаются с моими — и в этом взгляде я вдруг чувствую не скрытое недоверие, а скорее тактичное участие. Будто он уже привык встречать чужих людей в этом мире и умеет делать их присутствие чуть менее острым.
— Пойдём, - говорит он мягко, но не торопит.
Я уже собираюсь повернуться к выходу, но что-то внутри дёргается. Ощущение незакрытой двери. Нет, не двери — раны. Вопроса, который сжимается в груди, как заноза.
Я останавливаюсь. Слишком резко, даже капитан на пороге чуть напрягается, улавливает перемену в воздухе — здесь, кажется, вообще нельзя быть незамеченной.
— Когда вы нашли меня… — поворачиваюсь к авриалу, и голос у меня выходит тише, чем хотелось бы, почти шепотом. — Со мной был кто-то?
Он поднимает глаза. И впервые смотрит не сквозь, не мимо, а прямо, внимательно — и в этом взгляде нет холода, но есть что-то такое, от чего дыхание сразу сбивается, как будто за его тишиной уже прячется ответ, который я не готова услышать.
— Нет, — говорит спокойно, без паузы. — Ты была одна.
Одна.
Тело будто проваливается внутрь этой короткой тишины между вопросом и ответом. Не то чтобы я ожидала другого — но, чёрт, я надеялась. Хоть на след, хоть на тень, хоть на намёк, что Виктор тоже перешёл, пусть позже, пусть иначе, пусть с другим концом. Хотелось верить, что если я здесь, значит и он… хоть где-то рядом.
Но нет. Только я.
Опускаю глаза, будто пытаюсь спрятаться от самой себя, и просто киваю — медленно, механически, не доверяя голосу.
— Поняла, — тихо.
Аластор не добавляет ничего. Ни слова сожаления, ни попытки утешить, ни даже обычного равнодушия — только смотрит в упор. В этом взгляде нет холода, только ясность, от которой некуда уклониться. Как врач, сообщающий диагноз: не приукрашивает, не обещает, не лезет с ложной надеждой — просто оставляет тебя наедине с фактом.
Капитан Рейн отступает к двери, жестом приглашает идти следом. Я прижимаю книгу крепче, как щит, как якорь, как единственную вещь, которая всё ещё связывает меня с собой прежней, и выхожу в коридор.
Спина прямая, шаги ровные — не потому что внутри действительно спокойно, а потому что иначе всё развалится прямо здесь, на пороге. Это старая привычка — держать себя, когда никто другой не удержит.
Мы выходим в коридор. Капитан идёт чуть впереди — высокий, собранный, каждый шаг точен, как отмеренный по нотам в медленном, уверенном марше. Его плащ двигается за ним с ленивой, но безошибочной дисциплиной, будто ткань выучила ритм его тела наизусть. Он не говорит ни слова, и я не задаю вопросов. Мне сейчас не нужны слова. Мне нужно движение — простое, механическое, чтобы тело шло вперёд, пока разум плетётся следом, стараясь не споткнуться.
Иду и не могу остановить этот внутренний марш слов, цепляющихся друг за друга в голове, как рваные страницы старой книги:
Одна. Всё снова сводится к этому слову — точка, после которой уже не важно, сколько здесь коридоров, дверей, звуков или запахов, если с каждым шагом только сильнее понимаешь: ты — отдельно от всего, отдельно от всех. Смешно, я ведь привыкла быть одна и раньше. Только раньше одиночество было знакомым, почти домашним, его можно было укутать в заботу, в привычные вещи — книгу, плед, утренний кофе, голос Виктора в телефонной трубке. А теперь одиночество обросло чужой кожей, стало другим, жёстким, новым, непонятным.
Пальцы судорожно стискивают книгу. Её вес — реальный, физический, он держит, не даёт провалиться совсем. Я повторяю мысленно: «Работай. Читай. Ищи выход». Просто ещё один план. Пусть даже иллюзорный, пусть даже смешной, если смотреть со стороны. Главное — не дать себе раствориться в чужом свете, в этих гладких стенах, в их внимательной тишине.
Шаги капитана звучат размеренно, но в этом ритме есть что-то неуловимо человеческое, что-то, что поневоле хочется повторять. Я стараюсь подстроиться под его шаг, ловлю свой собственный темп, будто пытаюсь синхронизироваться хоть с кем-то, хоть с чем-то, чтобы не быть совсем выброшенной за пределы этого нового мира.
Я думаю о Викторе. О том, что он, наверное, снова ругает меня.
«Вечно ты, Анна, вляпываешься туда, куда нормальные люди не суются» — усмешка. Тонкая. Почти слышу. А ты в самый последний момент… остался по ту сторону.Надеюсь, ты ищешь меня, напарник…
Наконец капитан останавливается у одной из дверей. Она из того же серого, почти графитового дерева, что и остальная архитектура, но стекло в ней мутно-белое, с лёгким искрящимся отливом, как инеем затянутое. Щелчок и дверь отступает внутрь беззвучно, будто сама решила пропустить меня.
Он не говорит: «Проходи». Но я всё равно вхожу и будто проваливаюсь в чужую жизнь.