Где начинается Европа

Гость

I

Однажды, зимним днем – у меня было воспаление среднего уха, – я шла по подземному переходу от трамвайной остановки к торговой улице. На три часа был назначен прием у отоларинголога, чей кабинет располагался в конце этой улицы. Интересно, сколько сейчас времени? На киоске у перехода я заметила часы. На циферблате не хватало тройки и семерки. Стоящий рядом мужчина вынимал из ящика с инструментами недостающие цифры, чтобы прикрепить их к часам. Женщина в киоске крикнула ему, как, дескать, здорово, что снова можно узнавать точное время. Вдруг мне показалось странным, что цифры расположены по кругу, ведь обычно их пишут слева направо.

Спустившись в переход с искусственным освещением, я вспомнила, что так и не посмотрела, который час. В тот день в переходе работал блошиный рынок. Люди, продававшие разные вещицы по обе стороны прохода, будто выпали из сна. Их голоса эхом отзывались вдали, а силуэты были размыты. Накануне ночью мне снилась то ли блоха, то ли рынок. Когда я проснулась, ухо болело так, что казалось, будто в нем скачет блошка. Сразу вспомнился рассказ, в котором у девушки разболелось ухо во время поездки на карете. Уже не помню, была она главной героиней или это боль придала ей вес в моих глазах. Мать и возлюбленный залили девушке в больное ухо воду, несколько раз подвигали ее голову из стороны в сторону и вылили воду. Из уха выпрыгнула мокрая блоха. Девушка потеряла сознание, мать позвала на помощь, а возлюбленный ловко схватил блоху – свою добычу – кончиками пальцев и отправил ее прямиком в рот.

Блошиный рынок выглядел как словарь с картинками. Пол был усыпан мелочами из меди, цветного стекла, резины, бука, бумаги, нейлона и других материалов. На стенах с афишами концертов и демонстраций прошлых лет висели куртки и пальто на продажу. Их тщательно выстирали, некоторые даже отутюжили и снабдили новыми пуговицами, но я всё-таки замечала неприметные следы бывших владельцев. Следы эти внушали страх. Я боялась вовсе не какой-то заразной болезни, я боялась чужих историй. Например, в глаза сразу бросилась одна темно-серая куртка, напомнив о соседе, о жизни которого я не имела ни малейшего представления, хотя знала его уже лет десять. У него была похожая куртка с видавшим виды левым карманом. Что он там носил? Он выходил из дома каждое утро и возвращался вечером в шесть. Я знала лишь, как называется банк, в котором он работал, и на этом всё. Иногда из его квартиры доносился запах подпаленных волос.

Слева меня окликнул хриплый голос – вежливый и вместе с тем грозный. Надо не «просто посмотреть», а примерить. Куртка мужская, но на меня тоже отлично сядет. Я ничего не ответила, не прикоснулась к куртке и не двинулась с места. Через какое-то время подошел худощавый мужчина с футляром для гитары. Он остановился, поставил футляр и, не раздумывая, натянул куртку. Очевидно, страха перед бывшим владельцем у него не было. Тогда я еще не подозревала, что даже фабричные куртки могут рассказывать чужие истории и вовсе не похожи на чистый лист бумаги. Следы искусно зачищены, хотя иногда всё же случайно обнаруживаются. Однажды, не заметив в магазине ничего подозрительного, я купила радиоприемник, который при включении дома издал странный звук. Он походил на хриплый мужской вопль. Затем раздался короткий скрежет. Я изучила прибор под лупой и обнаружила в кнопке переключения ноготь. Он врос в черный пластик, словно окаменелость. Вероятно, машина вышла из-под контроля и во время работы на конвейере сборщик потерял ноготь, а может, и весь палец. Нападение машины, скорее всего, посчитали несчастным случаем. Палец обнаружили и извлекли во время отбраковки, а вот ноготь так и остался незамеченным. Я выковыряла его перочинным ножом и закопала во дворе. С тех пор посторонних шумов радиоприемник не издает.

На блошином рынке даже не пытаются скрывать чужие следы. Плюшевые игрушки с примятыми мордашками таращатся с насмешкой, негодованием или ухмылкой. Романы с выцветшими обложками покрыты пятнами кофе и жирными отпечатками пальцев первых читателей. Книги всегда помнят своих читателей, а вот те легко забывают, о чем читали. Однако больше следов на предметах меня интересовало то, как их раскладывали. Утюг соседствовал с подсвечником, как будто их что-то связывало. Мне даже пришло в голову, как это объяснить: утюг производит тепло, а подсвечник – свет. Оба заменяют солнце, которого в подземном переходе не видно.

В уши тоже никогда не проникает солнечный свет. Внутреннему миру не хочется, чтобы даже отоларинголог светил туда фонариком. Дело в том, что барабанные перепонки воспринимают звуки только в темноте. Интересно, сколько сейчас времени? Я успею к врачу? Рядом лежали коньки и часы, словно проверяя, угадаю ли я, что их связывает. Я долго стояла там, пока не придумала: и коньки, и часы движутся по кругу. Когда фигуристки выполняют вращение, коньки кружатся вместе с ними. При этом сами фигуристки напоминают кукол из заводной музыкальной шкатулки.

В конце перехода между черным зонтом и ножной швейной машинкой я обнаружила книгу. Не знаю, почему она мне сразу приглянулась. Я взяла ее в руки и почувствовала легкое тепло в ладони. Буквы на суперобложке располагались не слева направо, а по кругу. Я спросила продавца, какой это язык: ни на одном из известных мне языков по кругу не пишут. Он пожал плечами и ответил, что это не книга, а зеркало. Я бросила взгляд на вещицу, которую он назвал зеркалом.

– Даже если это не книга, – согласилась я, – мне в любом случае интересно узнать о надписи.

Мужчина хмыкнул и произнес:

– В наших глазах вы всё равно что эта надпись. Поэтому я и сказал о зеркале.

Я почесала лоб слева направо, пытаясь переписать свое лицо.

II

Ушной доктор Меттингер приоткрыл дверь и ждал меня в кабинете. Как и все врачи города, у которых я наблюдалась, он тоже хотел говорить со мной наедине за закрытыми дверями, будто у меня болезнь, о которой никто, кроме него, не должен знать. Я застыла у порога, не решаясь сделать шаг, хотя уже почти привыкла оставаться в помещении один на один с незнакомыми мужчинами, так как в этом городе даже овощные и рыбные лавки отделены дверями от жизни улицы. Я уставилась на серебристый отросток дверной ручки, пробивший гладкую белую поверхность. Наверняка она такая холодная на ощупь, что тепло руки покажется мне неприятным. Ручка выскользнет из вспотевшей ладони, не желая поддаваться. Ассистентка доктора Меттингера, наблюдавшая за мной из-за стойки, крикнула, что кабинетом я не ошиблась. Меня, собственно, не волновало, ошиблась я или пришла, куда нужно.