Где начинается Европа

Корабль покинул Тихий океан и вошел в Японское море, которое отделяет Японию от Евразийского континента. С тех пор, как в Японии нашли останки сибирских мамонтов, стали высказывать предположение, что в прошлом между Японией и Сибирью был сухопутный мост. Вероятно, люди тоже мигрировали в Японию из Сибири. То есть Япония когда-то была ее частью.

В атласе мира в читальном зале на корабле я нашла Японию, дитя Сибири, которое отвернулось от матери и в одиночку плавает в Тихом океане. Формой тела она напоминает морского конька, который по-японски называется тацу-но отосиго – потерянное дитя дракона.

Рядом с читальным залом находилась столовая, которая весь день пустовала. Корабль качало в бушующем море, и пассажиры остались в постелях. Я стояла в столовой одна и наблюдала, как посуда скользит по столу туда-сюда без помощи рук человека. Внезапно я поняла, что еще ребенком точно знала об этом бушующем дне.

VI

Мой рассказ одной женщине через три года

после путешествия

В школе нам часто приходилось писать сочинения, иногда давали тему «Рассказ о сне». Однажды я описала сон, в котором у отца была красная кожа. Мой отец родом из семьи торговца в Осаке. После Второй мировой войны он приехал в Токио с одним узелком, в котором среди прочего был будильник. Этот будильник – отец называл его «петухом революции» – вскоре остановился, но именно оттого и показывал дважды в день верное время, то самое, к которому и так обращаешься дважды в день. «Время идет само по себе, будильник ему не нужен, – всегда говорил отец в защиту своего сломанного будильника, – а когда всё свершится, город наполнят голоса угнетенных, и никакого будильника уже не будет слышно». Причину, по которой отцу пришлось покинуть родной город, родственники всегда называли злобным тоном: «Потому что он подцепил красную заразу». Слыша это слово, я всегда представляла красную от воспаления кожу.

По огромной площади гуляло множество людей. У одних волосы были белые, у других зеленые или золотые, но кожа у всех была красной. Приглядевшись, я поняла, что их кожа не воспаленная, а исписанная красным шрифтом. Текст я прочесть не могла. Нет, это был не текст, а нарисованные друг на друге календари. Я увидела на небе бесчисленные звезды. На вершине башни сидела огненная птица и наблюдала за площадью.

«Должно быть, это „Москва“», – написала я в сочинении, которое учитель похвалил, даже не заметив, что сон был выдуманным. Но какой сон не выдуманный?

Гораздо позже я выяснила, что для многих левых Западной Европы этот город грез носил другое имя: Пекин.

VII

Из дневника

Корабль пришел в порт небольшого восточносибирского города Находка. Земля, казалось, зыбилась под ногами. Едва у меня возникло ощущение, что граница, море, осталась позади, как я уже видела начало железнодорожного пути длиной в десять тысяч километров.

Ночью я села на поезд. Место было в купе с четырьмя койками, в которое потом вошли еще двое русских. Маша угостила меня маринованными грибами и рассказала, что едет в Москву повидаться с матерью. «С тех пор, как я вышла замуж и переехала в Находку, моя мать за Сибирью», – сказала она. Получается, Сибирь – граница между здесь и там, подумалось мне, и какая же широкая граница! Я лежала на животе и смотрела с койки в окно. Над силуэтами тысяч берез я видела бесчисленные звезды, которые, казалось, вот-вот упадут. Я достала из сумки блокнотик и записала:

«Во младенчестве я спала в мексиканском гамаке. Его принесли родители, и не потому, что считали это романтичным, а потому, что в квартире было очень тесно и место для меня нашлось лишь в воздухе. В комнате не было ничего, кроме семи тысяч книг, плотно уложенных вдоль трех стен до самого потолка. По ночам они превращались в деревья с листьями, густо растущими поверх друг друга. Когда мимо дома проезжал грузовик, мой мексиканский гамак качался в лесу. Но во время частых небольших землетрясений гамак посреди трясущегося дома оставался неподвижным, словно невидимая нить связывала его с подземной водой».

VIII

Из дневника

Когда над Сибирью взошло первое солнце, я увидела бесконечную череду берез. После завтрака я попробовала описать пейзаж, но ничего не получилось. Окно с короткими занавесками напоминало экран в кинотеатре. Я сидела в первом ряду, и изображение на экране было слишком большим и слишком близким. Фрагмент пейзажа повторялся, постоянно сменяясь на себя же, и не впускал меня. Я начала читать сборник сибирских сказок.

В обед я пила чай и снова смотрела в окно. Березы, ничего, кроме берез. За второй кружкой чая я завела беседу с Машей, но не о сибирских пейзажах, а о Москве и Токио. Маша вскоре ушла в другой отсек, и я осталась у окна одна. Мне было скучно, и я начала уставать. Вскоре скука стала приятной. Березы исчезли, и перед глазами осталось лишь их бесконечное возвращение, словно во сне без образов.

IX

Из первых путевых заметок

Сибирь, «спящая земля» (от татарского «сиб» – засыпать, «ирь» – земля), не спала. Поэтому и не было никакой необходимости в появлении принца, который пришел бы поцеловать землю, чтобы ее разбудить. (Принц был из европейской сказки.) Или он пришел сюда в поисках сокровищ?

Когда Творец мироздания распределял по Земле сокровища, он так дрожал от холода, пролетая над Сибирью, что драгоценные камни и металлы посыпались из окоченевших рук. Чтобы спрятать сокровища от людей, Творец покрыл Сибирь вечной мерзлотой.

Стоял август, и мороз, от которого окоченели руки Творца, совсем не ощущался. Народов Сибири, упоминавшихся в моей книге, тоже не было видно, потому что Транссибирская магистраль идет только через регионы, где живут русские, – след завоевания, узкое продолжение Европы.

X

Мой рассказ одной женщине через три года после путешествия

Москва всегда была для меня городом, в который никогда не попасть. Когда мне было три года, Московский художественный театр впервые гастролировал в Токио. Родители отдали половину месячного заработка, чтобы купить билеты на «Три сестры» Чехова.

Когда Ирина, одна из сестер, произнесла знаменитое «В Москву, в Москву, в Москву…», ее голос так глубоко врезался в уши моих родителей, что с тех пор эти слова часто звучали из их уст. Три сестры тоже так и не попали в Москву. Должно быть, город находился где-то за сценой. Получается, не Сибирь, а театральная сцена пролегла между моими родителями и их городом грез.