Где начинается Европа

4. Согласно Вальтеру Беньямину, существует два типа рассказчиков: «„Кто проделал дальний путь, тот найдет что рассказать“, – говорят в народе и рассказчика себе представляют как человека, явившегося издалека. Но с не меньшей охотой слушают и того, кто, честно добывая свой хлеб, оставался в родном краю и знает его истории и предания. Если мы пожелаем представить обе эти группы в лице их архаических представителей, то одна получит свое воплощение в оседлом земледельце, а другая – в торговце-мореплавателе»

[16]

[Беньямин В. Рассказчик / пер. М. Коноваленко. М.: Ад Маргинем Пресс, 2025. С. 8.]

.

Есть люди, которые отправляются в куда более дальнее путешествие, чем мореплаватели, и дольше самого старого земледельца остаются на одном месте: мертвецы. Поэтому нет более интересных рассказчиков, чем мертвые. Правда, существует проблема: мы не понимаем их язык, даже не воспринимаем его акустически. Как услышать рассказы мертвых? Это одна из самых сложных задач литературы, и в различных культурах ее решают по-разному.

Театр, например, часто становится тем местом, где мертвые обретают голос. Простой пример мы видим в «Гамлете»: мертвый отец выходит на сцену и рассказывает, что его убил брат. Это решающий момент пьесы, без которого ни у Гамлета, ни у зрителя не было бы доступа к прошлому. Им пришлось бы и дальше верить убийце, утверждавшему, что отца Гамлета ужалила ядовитая змея. Благодаря рассказу мертвого мы познаем отрезок прошлого, который без этого рассказа познать невозможно. Театральная сцена – то место, где слышишь непознаваемое. В других местах мы слышим почти исключительно рассказы живых. Они пытаются отстоять свои истории, чтобы оправдать себя и жить дальше, как дядя Гамлета. Мертвые рассказывают совершенное иное, поскольку делают это не для того, чтобы скрыть собственную уязвимость.

5. Помимо театральной сцены, есть и другие места, где можно услышать рассказы мертвых, например, музей этнологии. В этнологическом музее Гамбурга стоит длинный ряд прозрачных гробов, в каждом из которых находится мертвая фигура. Каждая фигура олицетворяет собой один народ. Стоящий гроб напоминает телефонную будку, потому что фигуры внутри выглядят так, словно в состоянии что-то рассказать. Видимо, в этом причина того, что гробы стоят, а не лежат, как обычно.

Сделанные из пластика фигуры в гробах наглядно демонстрируют связь между куклой и смертью: все народы, представленные в виде манекенов, когда-то в ходе истории были культурно или экономически завоеваны другими народами, а некоторые и уничтожены. Как и в других музеях, здесь видно соотношение сил: изображаемое одновременно представляет собой завоеванное. В зоологическом музее, например, выставляют чучело волка, а вот волк не может выставить чучело человека. В историческом музее царят иерархические отношения между прошлым и настоящим.

Пока чужак кажется угрозой, человек пытается его уничтожить. А когда чужак мертв, человек заботливо выставляет его манекен в музее. Можно рассмотреть манекен, прочесть описание его прежнего образа жизни, увидеть фотографии его земли, но что-то всё равно остается непонятным. Завеса отделяет посетителя музея от мертвой куклы, так что узнать можно не так много. Гораздо больше человек узнаёт, когда пытается описать представителей выдуманного народа. Как должна выглядеть их жизнь? Как устроен их язык? Как работает абсолютно незнакомая социальная система? Так же интересно играть в наблюдателя родом из несуществующей культуры. Как бы он описал «наш» мир? Это попытка создания фиктивной этнологии, в которой фиктивно не описываемое, а описывающий.

6. То, что куклы немыслимы в отрыве от смерти, демонстрирует короткий пример. Давным-давно, когда люди во многих японских деревнях страдали от беспросветной нищеты, иногда случалось так, что женщины сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых всей семье пришлось бы умереть от голода. За каждого убитого ребенка мастерили деревянную куклу, кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей.

7. Язык кукол понять сложно. Для нашего уха они чаще всего немые. Язык мертвых, собственно говоря, тоже невозможно понять. Как правило, его не слышно. Человек способен услышать мертвых, лишь когда перестает зацикливаться на понимании.

Помню, когда у меня возникло ощущение, что я услышала язык мертвых. Двенадцать лет назад, весной, по пути в Европу, я на неделю остановилась в Катманду у знакомых. Пока мы пили чай, в дом зашел их близкий друг, непалец. Он хотел показать нам две вещи, которыми очень гордился: бутылку самодельного шнапса и только что купленный новый мотоцикл. Узнав, что я в Катманду впервые, он предложил сделать кружочек по городу на его мотоцикле. Я села на заднее сиденье, и мы поехали. Это был «кружочек» в прямом смысле слова, потому что он без остановки ехал по круговой улице. Вскоре у меня закружилась голова. Разреженный воздух стал еще реже, далекие горы побледнели. Через час мы оказались не в кафе, как предлагала я, а в тибетской деревне за городом. Перед глазами возник храм, из которого доносились молитвы. Я точно услышала несколько голосов. Заглянув в храм, я увидела, что там сидит и молится один монах. Все голоса исходили из его тела. Набрав в легкие воздуха, монах словно ковром развернул свой низкий голос, из которого потом появились другие. Он вытаскивал из тела голоса, предоставляя вокальные резонаторы рассказчикам, у которых их не было. Так, мертвые, у которых нет собственных резонаторов, обрели звучание в голосе монаха.

Тогда я сама попробовала соткать ковер из голосов. Получилось не очень, но я впервые отчетливо услышала колебания побочных голосов в своей речи. Я начала обращать на них внимание, когда говорила. Рассказывание больше не заменяло слушания, более того, рассказ благодаря слушанию и появлялся.

Возможно, орган рассказывания – не рот, а ухо. Иначе почему отцу Гамлета яд влили именно туда? Чтобы отрезать человека от мира, нужно в первую очередь лишить его слуха.