Страница 7 из 42
7
Дарья
— Я уже готовая вся. А он снимает штаны, а у него там член — с мизинец! Реально! Я
таких малюсеньких писюнов не видела!
Зоя хохочет, запрокинув голову, серьги-кольца мотаются, грудь под дешевой синтетической
кофтой ходуном ходит.
Сидит на моей табуретке, развалившись, локти на стол — всю клеенку в цветочек заляпала.
Громкая, яркая. Язык как бритва — если что не так, отрежет и не заметит.
Я такой никогда не была. Всегда тихая, серая, в своей норе.
Сижу напротив, руки под стол сжала. Мои руки. Красные, в трещинах, с заусенцами, ногти
обломаны до мяса.
Химия, хлор, отбеливатель — они как наждак. Каждый вечер мажу кремом из «Пятерочки», но
бесполезно. Сорок три года, а руки — как у восьмидесятилетней.
— Представляешь, Даша? — Зоя подается ко мне, голос звонкий, режет ухо. — Лежу я, значит, и
думаю: может, он просто не возбудился? Может, холодно ему? А он стоит надо мной, такой
довольный, руки в боки, и ждет, что я сейчас офигею. А я смотрю на этот его пипетку. И у
меня в голове одна мысль: как? Утром просыпается, ищет — а он там, затерялся, как иголка в
стогу сена!
Хохочет, хлопает ладонью по столу, чашка с остывшим чаем подпрыгивает. Хихикаю в ладошку.
— А он мне потом, — Зоя давится смехом, вытирает слезы пальцем, аккуратно, чтобы тушь не
размазать, — говорит: «Ну как тебе?» А я ему: «Очень, — говорю, — оригинально». Думает,
наверное, что я про его мужские качества. А я про то, что у меня никогда такого маленького
не было. Даже у Кольки, первого моего, и то больше было. А Кольке, помнишь, четырнадцать
было, и он в тот вечер напился портвейна и уснул прямо на мне, так и не засунув.
Улыбаюсь краем рта.
В голове не садовник. В голове — вчерашний вечер.
Пять лет я никого к себе не пускала. Пять лет засыпала одна под гул холодильника, думала:
всё. Высохла. Засохла. Как цветок на подоконнике — листья коричневые, земля треснула, а я
всё мимо хожу, потому что если выкинуть — значит, признать: ничего у меня не живет.
— Даша! — Зоя хлопает по столу, я вздрагиваю. — Ты где летаешь? Рассказывай давай. Вчера
куда пропала? Я звонила — трубку не берешь. Уж думала, заболела. Или мужика себе завела?
Вскакиваю. Иду к плите, спиной к ней, чтобы она не видела мое лицо.
Чайник на плите, давно остыл. Смотрю на него, на обои в цветочек, которые бывший клеил
перед уходом. Дешевые, с розочками, уже отклеиваются в углах. Десять лет висят. Я всё думаю:
отклеятся — переклею. Не отклеились. И я не переклеила.
— Ничего, — голос мой тонкий, как ниточка. — Так...
— Даша. — Зоя не встает, гремит ложкой в чашке. — Ты чего? Повернись.
Поворачиваюсь. Стою у плиты, руки в карманы халата засунула.
Зоя смотрит на меня. Глаза темные, быстрые. Видит мои красные щеки, мокрые глаза. Встает,
подходит, берет за плечи.
Она, как и я, уборщица, но... ногти у нее накрашены, она за ними следит.
— Был кто-то, — говорит не спрашивает. — Говори.
Киваю. Один раз. Быстро, как воробей.
— Помнишь, ты советовала приложением для знакомств воспользоваться, — шепчу. — Три дня
назад один мужчина... Приезжал.
Зоя выпускает мои плечи, садится. Хлопает ладонью по столу — чашки подпрыгивают.
— Даша! Ты, которая боится кассиру в глаза посмотреть? Паспорт прячешь, чтобы возраст не
видели? Ты зарегилась наконец?
Смеется Зоя, а я нет.
— Ну? — Зоя стучит красными ногтями по столу. — Рассказывай! Где работает? Как зовут?
Сажусь напротив. Медленно. Ноги не держат. Руки на колени кладу, сжимаю, чтобы не дрожали.
Смотрю на клеенку, на крошки, на разводы от чая.
— Ничего не знаю. Фото не было, но он симпатичный. Высокий. Красивый даже. Возраст не
указан, по виду, может, сорок пять, сорок семь. Имя — Вася.
Зоя молчит. Поднимаю глаза — она смотрит на меня как на сумасшедшую. Краснею. Сначала щеки,
потом шея, потом грудь. Бывший смеялся: «Ты что, светофор?»
— Даша, — Зоя говорит медленно, как учительница. — Ты пустила в дом мужика без фото, без
возраста, который назвался Васей? Он мог быть кем угодно. Маньяком.
— Он не…
— А ты откуда знаешь?
— Всё обошлось.
Зоя смотрит на меня, замолкает.
— Было у вас? — спрашивает.
Молчу. Смотрю на свои руки. Страшные руки. Вчера они… Не могу сказать. Если скажу —
исчезнет. Растает как сон. А мне надо, чтобы он остался. Хотя бы в голове.
— Было… — начинаю и замолкаю. Слова кончились. Как всегда, когда нужно сказать что-то
важное. Я могу молчать, плакать, краснеть. Говорить — нет.
Зоя вздыхает, тяжело, по-бабьи. Голос мягче:
— И что он? Хоть нормально?
Поднимаю голову. Глаза мокрые, красные, но я улыбаюсь. Потому что вспоминаю.
— Нормально, — и снова краснею. — Очень.
Зоя смотрит, и вдруг ее лицо расплывается в улыбке. Подпирает щеку рукой:
— Ну, мать, даешь. А приедет еще?
Сердце падает куда-то вниз. В живот. В самый низ. Я об этом думала всю ночь. Сначала
лежала, смотрела в потолок, чувствовала его запах на подушке. Потом встала, сменила
наволочку — если не сменю, не засну. Потом пожалела.
— Мы договаривались, — тихо. — В приложении. Цель — секс. Без обязательств. Один раз.
— А если он напишет?
— Не напишет.
— А если?
Смотрю на Зою. Она смотрит на меня. Я вижу, что она хочет сказать: «Дура ты, Даша. Нашла
мужика на одну ночь, а теперь страдаешь». Но она молчит. Знает — я и так знаю.
Голову опускаю. Смотрю на ладони — красные следы от ногтей. Вот так и живем. Следы
остаются, а мужчина нет.
— Давай чай новый поставлю, — чтобы что-то сказать.
Беру чайник, иду к раковине. Руки трясутся, вода плещется на халат. Ставлю на плиту, щелкаю
конфоркой — не зажигается. Спички ищу. Конфорка барахлит давно, а вызвать мастера дорого.
Зоя молчит за спиной. Знаю, что она смотрит на меня. На всю мою убогую жизнь, которая
умещается в эту кухню, в однушку в Ховрино, в халат в горошек, в руки страшнее, чем у бабки.
Спичка зажигается, подношу к конфорке, пламя вспыхивает. Стою, смотрю на огонь. Ну вот и
всё. Рассказала. Теперь можно забыть.
— Даш, — слышу. — Телефон-то свой посмотри.
— Зачем?
— Затем, что вибрирует.
Беру телефон со стола.
Одно сообщение.
Номер неизвестен.
«Сегодня приеду. В 8».