Босс. Полный клининг.

Эпилог

Даша.

Два года спустя.

Я сижу на веранде, смотрю, как солнце садится за соснами, и не могу поверить, что это моя

жизнь.

Рядом, в шезлонге, спит Лев. Раскинулся, как большой кот, одну руку закинул за голову,

другой придерживает сына — наш трёхмесячный комочек, который сопит у него на груди.

Я смотрю на них — огромного мужчину с тёмными волосами, которые уже тронула седина, и

крошечного младенца с пухом на голове — и у меня сжимается горло.

Я никогда не думала, что увижу это. Льва — с ребёнком. Нашего ребёнка.

Когда я сказала ему, что беременна, он смотрел на тест полминуты. Молча. Я боялась, что он

скажет что-то вроде «поздно» или «я не готов». Он сказал: «Ну наконец-то». И поцеловал меня.

А потом всю ночь гладил мой живот и говорил, что теперь у него есть всё. Что ему больше

ничего не нужно.

Я родила сына в марте. Лев назвал его Кириллом. В честь отца, которого он никогда не знал.

Он держал меня за руку в родзале, что-то шептал, вытирал пот со лба, хотя сам был бледнее

меня. А когда малыш закричал, я увидела, как по щеке Льва скатилась слеза. Он отвернулся,

вытер её, но я успела увидеть. И запомнила навсегда.

Кирилл — копия отца. Те же тёмные глаза, тот же тяжёлый взгляд, который уже сейчас, в три

месяца, заставляет взрослых улыбаться и отводить глаза. Та же упрямая складка между бровями.

Та же улыбка, которой он улыбается, когда Лев берёт его на руки после работы. Я смотрю на

них и понимаю: это — моё настоящее. Не деньги, не дом, не кольцо на пальце. А эти двое. Мои

мужчины.

Катя приедет сегодня вечером. Я жду её, как всегда, с волнением.

Два года — это много. Два года — это целая жизнь.

Она изменилась. Не сразу, не в один день. После той истории с Баграмяном она замкнулась,

ходила по квартире тенью, не смотрела в глаза ни мне, ни Льву. А потом начала учиться.

Я до сих пор не знаю, что именно Лев ей сказал. Они сидели в его кабинете два часа. Я

подслушивала под дверью, как дура, но слышала только тихие голоса. Когда она вышла, глаза

были красные, но в них — что-то новое. Твёрдое.

Она подошла ко мне, обняла — впервые за долгое время — и сказала: «Мам, я дура. Прости».

Больше она не искала богатых парней. Не мечтала о хрустале и яхтах. Перевелась на бюджет в

хороший вуз, училась.

Теперь она заканчивает институт. В прошлом месяце выиграла грант на стажировку в Европе.

Лейпциг. Полгода. Она показывала мне письмо, тряслась, кричала: «Мам, я сама! Понимаешь?

Сама!». Я плакала. Она плакала. Лев стоял в дверях, смотрел на нас, качал головой и говорил:

«Бабы, с ума посходили».

Она улетает через неделю. Я боюсь. За неё, за расстояние, за то, что она там одна. Но она

уже не та девочка, которая села пьяной за руль чужой машины. Она — взрослая. Сильная. Моя

дочь.

Я слышу как кто-то пришёл. Иду в дом.

Катя стоит в прихожей. С рюкзаком. Улыбается во весь рот.

— Мам! — бросается ко мне, обнимает, пахнет дождём, корицей и чем-то ещё, тем, что всегда

было только её.

— Ты чего мокрая? — говорю я. — Зонт забыла?

— Ага, — смеётся она. — Как всегда.

Она проходит в гостиную, видит Льва с Кириллом, останавливается. Смотрит. Улыбается.

— Ого, — говорит тихо. — Он и правда спит с ним?

— Всегда, — говорю я. — Не отдаёт.

Катя подходит, садится на край шезлонга, смотрит на брата. Лицо у неё мягкое, тёплое,

такое, каким я не видела её много лет.

— Он похож на него, — говорит она. — На Льва. Вылитый.

— Знаю, — говорю я. — Только характером пока в меня. Спит спокойно.

Катя смеётся. Протягивает руку, осторожно касается щеки Кирилла. Он шевелится, хмурится во

сне, но не просыпается.

— Мам, — говорит она. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Я смотрю на неё. В её глазах — серьёзность, которой я раньше не видела.

— Я горжусь тобой, — говорит она. — Не потому, что ты вышла замуж за богатого. А потому,

что ты… ты всегда была сильной. Ты меня вытащила. Ты меня спасла. Я тогда не понимала, а

теперь понимаю.

У меня слёзы наворачиваются. Я не хочу плакать, но они текут сами.

— Катя…

— Нет, дай сказать, — перебивает она. — Я была дурой. Я думала, что богатый мужик — это

счастье. Что деньги — это всё. А ты… ты всю жизнь работала, тянула меня, отказывала себе во

всём. И ты нашла его. Не потому что он богатый. А потому что он — хороший. Он тебя любит. И

я… я рада, что у тебя есть он.

Она смотрит на Льва. На его спящее лицо, на руку, которая обнимает Кирилла, на седину в

волосах.

— Он хороший, — говорит она тихо. — Я сначала не понимала. Думала, богач скучающий, который

купит и выбросит. А он… он нас не бросил.

Я обнимаю её. Мы сидим так, молчим. Кирилл просыпается, начинает кряхтеть. Лев открывает

глаза, смотрит на нас — заплаканных, обнявшихся, — хмурится.

— Чего ревёте? — голос хриплый, спросонья.

— Так, — говорю я. — Женские дела.

Он смотрит на Катю. Она смотрит на него.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — говорит он. — Сдала экзамен?

— На пятёрку, — улыбается она.

— Молодец, — говорит он. — А то я думал, зря деньги платил репетиторам.

Она смеётся.

— Спасибо, — говорит она тихо. — За всё.

Он молчит. Потом кивает.

— Не за что, — говорит. — Ты — моя дочь теперь. Хочешь ты этого или нет.

Она улыбается. Я смотрю на них и чувствую, как сердце разрывается от счастья.

Вечером мы сидим на веранде. Лев сам жарит мясо на гриле, Катя накрывает на стол, я кормлю

Кирилла. Солнце уже село, зажглись фонари, пахнет дымом и травами.

— Мам, — говорит Катя. — А ты счастлива?

Я смотрю на Льва. Он стоит у мангала, переворачивает мясо, щурится от дыма. Он выглядит как

мужчина, который жарит шашлык для своей семьи. Не генеральный директор. Не Лев Барсов.

Просто мой муж.

— Счастлива, — говорю я. И это правда.

Кирилл засыпает у меня на руках. Лев подходит, забирает его, укладывает в переноску. Потом

садится рядом, обнимает меня, прижимает к себе.

— Ты чего сегодня плакала? — спрашивает тихо, чтобы Катя не слышала.

— От счастья, — говорю я.

Мы сидим на веранде, смотрим на звёзды. Лев рассказывает Кате про Лейпциг, про то, где

жить, как не попасть в дурацкие ситуации, кому звонить, если что-то случится. Она слушает,

кивает, спорит, смеётся.