Страница 29 из 42
26
Я просыпаюсь в пять утра.
Не по будильнику — сама. Тело знает: сегодня нельзя проспать. Сегодня нельзя ошибиться.
Три миллиона.
Я достаю телефон. Захожу в приложение банка. Перевожу всё что накопила на карту.
Этого хватит на бельё. На визажиста — вряд ли. На парикмахера — вряд ли. Я смотрю на
остаток и считаю. Потом открываю инстаграм, нахожу дешёвый салон красоты в спальном районе.
Запись сегодня. И визажист, и укладка, и маникюр — всё в одном месте. Дёшево. Опыта у них,
наверное, как у меня в управлении корпорацией. Но выбора нет.
Я иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало.
Женщина, которой предстоит продаться. У неё глаза цвета зелени. Волосы — солома после
дешёвой краски. Кожа — пергамент, через который просвечивает усталость.
Я отворачиваюсь.
Выхожу из дома в семь.
Первая остановка — ТЦ. Тот, что на Ленинском. Там есть бельевой бутик, о котором Зоя
рассказывала. «Дорогущий, Даш, но вещи — как на другой планете». Мне нужна другая планета.
Мне нужно тело, которого у меня нет.
Вхожу в бутик. Стеклянные двери, кожаные кресла, запах духов — терпкий, дорогой, чужой.
Продавщица смотрит на меня. Я вижу её взгляд: от моих сапог на плоской подошве до лица,
которое не красили уже сто лет. Она видит, кто я. Она знает, что здесь делать нечего.
— Здравствуйте, — говорю я. Голос не дрожит. — Мне нужен комплект. Дорогой. Утягивающий.
Она молчит секунду. Потом улыбается — той улыбкой, которой улыбаются бедным. Но ведёт.
Показывает.
Бельё — как вторая кожа. Чёрное, кружевное, такое тонкое, что сквозь него видно свет. Оно
лежит на прилавке, как змея, готовая обвиться. Я трогаю пальцами — шёлк струится, скользит,
живёт.
— Утягивающее, — говорю я. — Мне нужно, чтобы всё… стало на место.
Продавщица понимает. Приносит другое. Без кружев. Плотное, гладкое, как панцирь. Оно будет
держать меня. Сжимать. Превращать в кого-то другого.
Ценник... Я сглатываю, но киваю.
— И чулки, — добавляю. — С силиконовой резинкой. Чтобы не сползали.
Чулки нашлись. Чёрные, ажурные, с узором, похожим на иней. Они стоят ещё три.
Десять тысяч. Почти половина того, что у меня есть.
Я расплачиваюсь. Карта пищит, принимая мою жизнь. Продавщица складывает покупку в пакет из
плотной бумаги, с золотыми буквами. Я беру его, и он жжёт пальцы. В нём — моя броня. Моя
маскировка.
Следующая остановка — салон красоты в спальном районе. «Леди». Вывеска розовая, буква «Д»
не горит. Внутри пахнет ацетоном и сигаретами. На ресепшене девчонка лет семнадцати, в
халате, с нарощенными ресницами, которые закрывают пол-лица.
— Здравствуйте, я к вам записана. Визажист, парикмахер и маникюр, — говорю я.
Маникюр делает девочка с фиолетовыми волосами. Молчит. Я смотрю, как она обрабатывает мои
ногти — короткие, обкусанные, без единого шанса на красоту. Она покрывает их гель-лаком —
цвет «пыльная роза». Нейтральный. Безопасный. Такой, чтобы не отвлекать.
Потом иду к парикмахеру.
— Красились дешёвой краской, да? Корни отросли, седина… Вам бы выкраситься, тон выровнять…
— Нет времени. Сделайте укладку. Чтобы волосы блестели. Чтобы не было видно, что я… — я
замолкаю. Что я — бедная. Что я — уборщица. Что я — та, кто не может себе позволить даже
этого.
Парикмахер молчит. Потом делает. Моет голову дорогим шампунем, который пахнет миндалём.
Сушит. Накручивает на плойку. Волосы ложатся волнами, мягкими, живыми, такими, каких у меня
не было никогда.
Смотрю в зеркало. Это ещё не я. Это заготовка.
Последняя — визажист. Девушка в розовом халате, с идеальными стрелками. Смотрит на моё
лицо, прищуривается.
— Что хотите?
— Чтобы меня не узнали, — говорю я. И сама понимаю, как это звучит.
Она не удивляется. Достаёт палитры, кисти, флаконы.
Работает долго. Тональный крем ложится слоем, потом ещё слоем, потом ещё. Я чувствую его на
коже, как маску. Тяжёлую, плотную, которая скрывает всё: морщины, круги под глазами, эту
вечную усталость, которая въелась в поры.
Она подводит глаза — чёрным, растушёвывает, делает дымку, от которой взгляд становится
глубоким, чужим. Лепит скулы — румянами, бронзатором, создаёт кости, которых у меня нет.
Красит губы — помадой цвета переспелой вишни. Плотной, матовой, такой, что ни один поцелуй
не сотрёт.
— Готово, — говорит она.
Я смотрю в зеркало.
Оттуда смотрит женщина. Не я. Другая. С гладкой кожей, с горящими глазами, с яркими губами.
Сильная и смелая. Которая знает чего хочет.
Я провожу пальцами по щеке. Чувствую толстый слой тонального крема. Под ним — мои морщины.
Мои круги. Моя усталость. Но сверху...
Я отдаю последние. Ставлю всё на зеро к казино. На карте остаются крошки.
Я одеваюсь в кабинке салона. Снимаю свои старые джинсы, водолазку. Надеваю бельё-панцирь.
Оно сжимает живот, бёдра, грудь — превращает моё тело в нечто подтянутое, стройное, почти
красивое. Чулки скользят по ногам, силиконовая резинка впивается в кожу.
Платье я купила вчера. В секонде. Чёрное, длинное. Оно висело на вешалке, как забытая
мечта. Я померила — село. Как будто ждало. Как будто знало.
Сразу после того, как привела себя в надлежащий вид, еду в офис. В тот самый, где я мыла
полы. Где стояла на коленях, собирала окурки из пепельниц, протирала столы, за которыми
сидят люди, у которых есть миллионы.
Таксист смотрит на меня в зеркало. Спрашивает: «На свидание?» Я не отвечаю.
Офисное здание — стеклянное, высоченное, с подсветкой. Я помню его наизусть: каждый угол,
каждый лифт, каждая комната для переговоров. Я мыла их все.
Поднимаюсь на нужный этаж. В приёмной его компании светло, просторно, пахнет кофе и дорогим
парфюмом. Секретарша за стойкой — молодая, красивая, в шикарном костюме.
— Здравствуйте, — говорю я. Голос ровный. — Мне нужно к Льву Кирилловичу.
Она поднимает голову. Смотрит на меня. Оценивает — быстро, профессионально.
— У вас назначено? — голос ледяной.
— Нет. Скажите ему, что Даша пришла.
— Даша? — она приподнимает бровь. Перебирает записи, хотя знает, что ничего нет. — Лев
Кириллович очень занят. У него совещание с партнёрами. Если хотите, можете оставить визитку.
— У меня нет визитки.