Босс. Полный клининг.

25

Три миллиона.

Слова повисают в воздухе. Я не могу их осмыслить. Три миллиона — это не деньги, это

пропасть.

— Сыну Баграмяна. Эдику.

Баграмян. Я знаю эту фамилию. Её знает весь город. Торговые центры, заправки, гостиницы. И

поговаривают — не только легальный бизнес. В новостях про него не пишут, но в курилках

шепчутся. Серьёзный человек. Опасный. Такой, о котором говорят «неприкасаемый».

Я глажу её по спине. Она не сопротивляется.

— Рассказывай, — повторяю я. Голос ровный, спокойный. Хотя внутри всё трясётся.

И она рассказывает.

Про клуб. Про красивого парня с лимонной Ламборгини, двери которой открываются вверх. Про

то, как он был пьяный, как она была пьяная. Про то, как он сказал: «Порулишь». Про то, как

она испугалась, а потом перестала бояться.

— Он сидел рядом, — говорит она, и голос становится ровным, будто она не про себя, будто

чужую историю рассказывает. — Руку мне на колено положил. Улыбался. Сказал: «Газуй». Я

нажала. Страшно было и… не страшно. Свободно. Как будто я — не я. Как будто я — кто-то

другой. Кто может себе это позволить.

Я слушаю. Глажу её по плечу. Не перебиваю.

— А потом поворот. Я не вписалась. Всё. Дальше не помню. Очнулась — подушка безопасности, в

носу кровь, в ушах звон. Смотрю на него — он в стекло вписался. Лицо в крови, но живой.

Машина — всмятку. Капот гармошкой, колёса вывернуты, стекла по всей дороге.

— Катя…

— Он вышел. Позвонил кому-то. Через десять минут приехали люди. Забрали нас. Машину — тоже.

Я думала, всё. Сейчас или в больницу, или… А он сказал: «Отвези её домой». И всё. Ни слова

больше.

Она замолкает. Сжимает колени. Дышит часто, поверхностно.

— А через два дня приехали сюда, — продолжает она. — Не Эдик. Другие. Взрослые. В чёрном.

Сказали: машина — не его, отца. И отец в бешенстве. Ламборгини — лимитка, таких в стране три

штуки. Ремонт — три миллиона. Сказали, что я должна. Что если не отдам — найдут. Что Эдик

больше не хочет меня видеть, но долг — мой. Я садилась. Я рулила. Я разбила.

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул.

— Это они тебя? — спрашиваю. Голос не слушается.

Она молчит. Потом кивает.

— Приехали вчера. Сказали, что время вышло. Что давали неделю, а я ни копейки не принесла.

Сказали, что если к первому числу не будет денег, то…

Она замолкает. Смотрит в стену. Я вижу, как напряжены её плечи, как побелели пальцы,

сжимающие колени.

— То что, Катя?

Она поворачивается ко мне. В глазах — дно. Которое она уже прощупала ногами.

— Пустят по кругу, — говорит она. И в голосе нет эмоций. Вообще. Будто речь не о ней. —

Сказали, что у них есть клиенты. Богатые. Которые заплатят. За меня.

Я смотрю на её лицо. На синяки. На следы пальцев на шее. И понимаю, что это уже не угрозы.

Это уже было.

— Они тебя… — начинаю я, но голос обрывается.

— Не тронули пока, — она криво усмехается. — Сказали, что это аванс. Чтобы я поняла. Что в

следующий раз уже будут клиенты. И что они будут смотреть.

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул. Это аванс. Это они её

душили. Это они её били. Мой ребёнок. Моя девочка.

Я думаю о том, как она кричала на меня в прошлом месяце: «Ты ничего не понимаешь! Ты всю

жизнь мыла полы, ты никто! А я буду жить красиво! Я вырвусь!»

И теперь она сидит передо мной, вся в синяках, и говорит, что её пустят по кругу.

— Катя, — говорю я. — Надо в полицию.

— В полицию? — она смеётся. Коротко, хрипло. — Мам, ты вообще… Ты понимаешь, кто Баграмян?

Его люди везде. Я пойду в полицию, а на следующий день меня найдут. И тогда уже точно — по

кругу. И тебя найдут. Они знают, где я живу.

Я замолкаю. Потому что она права. Я знаю таких. Я убирала в их домах. Я видела их лица, их

деньги, их руки. Они не ходят в полицию. Полиция ходит к ним. По звонку.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю я.

— До первого числа, — она смотрит на календарь. — Десять дней.

— Три миллиона за десять дней.

— Если не отдам — по кругу. Если сбегу — найдут. Я пробовала. Не уехать.

Я смотрю на неё. На синяки. На следы пальцев. На разбитую губу.

Вспоминаю, как она родилась — три часа, я кричала, а она не кричала, просто смотрела на

меня глазами, чёрными, огромными, как у совёнка. Как она первый раз пошла — два шага, упала,

встала, пошла снова. Как она в школе плакала из-за двойки по математике, а я говорила:

«Ничего, дочка, ты справишься». Как она смотрела на меня, когда я приносила домой форму

уборщицы — с брезгливостью, с отвращением, с одним и тем же: «Стыдно, что моя мать полы

моет».

Она презирает меня. Всегда презирала. Мои руки, мою работу, мою жизнь. Она мечтала о

хрустале и яхтах. Она села пьяной за руль Ламборгини к сыну бандита. И теперь её будут

продавать, если я не достану три миллиона.

И она пришла ко мне. Потому что больше не к кому.

Три миллиона.

У меня нет трёх миллионов. У меня нет даже трёхсот тысяч.

Я встаю. Иду к окну. Смотрю во двор. Детская площадка. Качели пустые. Горка пустая.

Скамейка пустая. На той скамейке я сидела, когда Кате было три, и мы ели мороженое, и она

испачкала всё лицо, и я смеялась, и она смеялась, и небо было синее-синее.

Сейчас небо серое. И я не смеюсь.

Я думаю о Льве. О квартире на Патриарших, которую он предлагал. О счёте, который я не

заработаю за десять лет. О его словах: «Ты будешь моей».

И о своих словах: «Я не шлюха».

Я сжимаю подоконник так, что ногти впиваются в дерево.

Три миллиона. Десять дней. Моя дочь.

Катя сидит на кровати, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Она не плачет. Я не

плачу. Мы обе разучились.