Страница 79 из 87
Затем мужчина развернулся к толпе и принялся зачитывать приговор Рейна: пятьдесят плетей за то, что отнял мою магию, за то, что растоптал доверие, за то, что посмел считать чужую жизнь разменной монетой.
Его голос звучал ровно, без эмоций, как приговор судьбы.
Закончив речь, он развернулся к Рейну и кивнул.
Секунда тишины.
И отошёл.
Рейн обошёл Ризвана, будто ища правильное для себя положение, место, откуда этот удар станет не просто наказанием, а границей, которую нельзя пересекать. Он остановился, широко расставив ноги, и застыл. Какое-то время не двигался, прошёлся взглядом по Ризвану, сжал плеть что есть силы и зажмурился. По лицу его пробежала боль, дрожью прошлась следом ярость. Выбор, который он сделал, накрыл его прямо сейчас. То, что перед ним стоял его племянник, никуда не ушло: в глубине души он всё ещё видел мальчишку, которого учил держать меч, мальчишку, который смеялся, когда Рейн хмурился слишком строго.
Так, мне сказала Мойра, и теперь я видела, что она не солгала.
Воцарилась тишина. Не слышно было даже, как капли дождя бьют по крышам домов вокруг.
Воздух стал густым, как смола. А затем послышался свист плети — резкий, как крик. Удар и воздух вспорол крик боли Ризвана, и этот звук ударил по моим нервам, как разряд молнии.
Драконица внутри меня подняла голову, её ярость прокатилась по телу колючими мурашками, и мир стал ярче, взгляд — острее. Она была здесь, хотела видеть, как получает наказание наш обидчик. Кожей я почувствовала её эмоции, только сейчас поняла, что значила та боль в груди, когда меня толкнули: моя драконица была заперта, я не могла спастись, не могла взлететь, не могла защитить себя.
Первый удар лёг на спину Ризвана широкой полосой. Кожа под плетью вздрагивала, как натянутый барабан. Второй удар пришёлся чуть ниже, и по бледной коже поползла тонкая линия крови, тут же размытая дождём. Третий, четвёртый, пятый… Каждый свист плети отзывался во мне дрожью, каждый крик Ризвана царапал изнутри. Я не могла отвести взгляд, не могла закрыть глаза — будто должна была запомнить каждую секунду, чтобы потом, когда дрожь уляжется, понять: это не сон, это реальность, и справедливость есть и бывает жестокой.
Когда отсчитали последний удар, Рейн бросил плеть на доски. Та упала с глухим стуком.
Но и это не было концом.
Он тяжело выдохнул, плечи его опустились.
— Отвяжите его, — хрипло попросил он. — Пусть оборачивается.
Толпа ожила. Гомон, шёпотки и чей-то истошный крик врезались в мой слух, как осколки стекла, и я невольно вцепилась пальцами в край плаща, пытаясь удержать себя на месте. Сбоку мелькнуло движение, и, расталкивая собравшихся, перед Рейном встал его старший брат Эймонд. Его фигура казалась огромной, будто сама площадь сжалась вокруг него, и даже дождь, казалось, обходил его стороной.
— Достаточно, Рейн. У него больше нет сил тебе сопротивляться. Остановись. Мой сын осознал свою ошибку. Его жизнь закончена. Прошу, — произнёс он, и голос его звучал не как приказ, а как скрежет — тяжёлый, выстраданный.
Но Рейн не двинулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он стоял неподвижно, и эта неподвижность была страшнее любого крика. Я это знала.
— Я сказал: отвяжите.
— Тогда я буду биться за него, — выдохнул Эймонд, и в этом выдохе было столько боли, что я почувствовала её кожей.
Толпа отреагировала взволнованными вздохами, словно голодная до зрелищ, и эти вздохи прокатились по площади.
— Эймонд, остановись, — рука Рейгана опустилась на плечо брата, но Эймонд дёрнулся, избавляясь от этого контакта, будто прикосновение обжигало. Все трое теперь стояли там. Братья. Но совершенно не связанные друг с другом драконы. Каждый верил и боролся за своё.
— А ты не вмешивайся, — бросил Эймонд и оскалился, и в этом оскале мелькнули первые звериные реакции: чешуя проскользнула по лицу. — Я встану за сына и буду биться.
— Ризван не выживет, — сообщил Рейн, и слова его прозвучали не как угроза, а как констатация факта, холодная и неумолимая. — И если мне придётся для этого переступить через тебя, так тому и быть.
— Он твой племянник!
Рейн молчал. Его молчание было громче любого ответа. Он об этом помнил.
— То, что Ризван оказался пустым, имеет объяснение, — снова вмешался Рейган, и в его голосе слышалась отчаянная попытка удержать мир от разрушения. — Где-то на юге у тебя есть истинная. Спрятанная артефактом, испуганная. Разве ты не желаешь увидеть её и познакомиться?
— Единственное, чего я желаю, — спасти сына, — голос Эймонда сорвался, и он вдруг стал не грозным драконом, а просто отцом, который слишком поздно понял, что теряет всё. — Ты думаешь, что наличие истинной где-то изменит что-то? Я не откажусь от него. Он мой сын. Мой первенец. И то, что он оказался в таком положении — и моя вина. Я не смог разглядеть его проблемы, не смог показать, что выжить и быть собой можно и без магии. Я потерял покой, потерял семью, потерял жену. Мойра не в себе, она… в ней больше нет зверя, — произнёс он и закрыл руками лицо. Застыл на секунду, затем растер лицо руками и снова посмотрел на Рейна. — Это не только плата Ризвана. Мы все дорого заплатили за его ошибку. Прошу, отступись, брат.
Рейн качнул головой. В этом движении не было ни злорадства, ни торжества. Только тяжесть решения, которую он нёс на себе, как доспехи.
Я не выдержала. Двинулась вперёд и коснулась истинного.
— Остановись, давай просто уйдем.
Я не чувствовала ни радости, ни облегчения. Драконица внутри меня опустила голову, её ярость утихла, потому что угроза миновала. Она больше не хотела крови.
Она хотела покоя.
Толпа затихла. Не было ни ликования, ни проклятий. Только тишина, тяжёлая и влажная.
Рейн опустил на меня свой взгляд, его пальцы коснулись моих, осторожно, будто он боялся, что я разобьюсь от одного прикосновения.
— Пусть будет так, — тихо произнёс он.
Я кивнула.