Страница 39 из 42
Глава 35
Наташа
Вокзал встретил нас гулом и тем особенным вокзальным чувством расставания, которое ни с чем не спутаешь. Июльское солнце палило нещадно, воздух над перроном дрожал от зноя, пахло раскалённым металлом и асфальтом. Кирилл нёс мой чемодан, и я видела, как он напряжён, как старается держаться спокойно, но в каждом движении сквозило то, что он изо всех сил пытался скрыть.
Мы шли по перрону медленно, будто оттягивая неизбежное, будто каждый шаг мог стать последним.
— Вагон седьмой, — сказал Кирилл, взглянув на билет, хотя мы оба уже знали номер наизусть.
Поезд стоял в ожидании, уже готовый унести меня прочь. Я смотрела на цифру семь на боку вагона и чувствовала, как замирает сердце.
— Наташ, — Кирилл поставил чемодан и повернулся ко мне.
Его глаза… я не могла на них смотреть и не могла отвести взгляд. В них была боль, которую он пытался спрятать за спокойствием, за пониманием, за тем самым благородством, из-за которого я и хотела уехать, чтобы не путать любовь с благодарностью за это благородство.
— Кирилл, — начала я, и голос предательски дрогнул.
— Не надо, — он покачал головой. — Не надо ничего говорить, я всё понимаю. Тебе нужно время, а я подожду.
— А если это время будет долгим? — спросила я тихо, хотя знала, что должна молчать о самом главном. — Если я вернусь другой, если пойму что-то не то, чего ты ждёшь?
— Я всё равно буду ждать, — сказал он просто, и от этой простоты у меня перехватило дыхание.
Мне так хотелось сказать ему прямо здесь, на перроне, среди чужих чемоданов и объятий на прощание:
«Кирилл, у меня будет ребёнок… твой ребёнок, наш ребёнок. Тот, о котором я мечтала столько лет и уже не верила, что он появится».
Мне хотелось произнести эти слова, чтобы стереть боль в его глазах, заменить её радостью, надеждой, чем-то светлым.
Но я молчала, потому что знала, если скажу, он не отпустит меня. А если отпустит, то ему будет ещё больнее.
— Береги себя, — сказал Кирилл и коснулся моей щеки, едва ощутимо, будто боялся, что даже такое лёгкое прикосновение будет слишком тяжёлым для этого момента.
Его пальцы дрожали. Я видела, чего ему стоило это спокойствие, и от этого сердце сжималось ещё сильнее, а на глазах предательски выступили слёзы.
— И ты береги себя, — прошептала я, накрывая его ладонь своей и удерживая её у щеки на секунду дольше, чем следовало.
Проводница уже посматривала на часы, поторапливая пассажиров взглядом. Кирилл взял мой чемодан, и наши руки на секунду соприкоснулись на ручке, и это простое, обыденное касание отозвалось во мне такой болью, что я едва не разрыдалась прямо там, у ступенек вагона.
— Счастливого пути, — сказал он, и в этой фразе было столько всего невысказанного, что я не смогла ответить, только кивнула и поднялась в вагон, а Кирилл подал мне чемодан.
Поезд тронулся почти сразу. Я стояла у окна в коридоре, прижавшись лбом к горячему от солнца стеклу, и смотрела, как перрон медленно уплывает назад, как Кирилл стоит там, не двигаясь, глядя вслед поезду, и его фигура становится всё меньше, всё дальше.
А потом он повернулся и пошёл прочь.
И вот тогда что-то во мне переломилось.
Я смотрела, как его спина удаляется, как он уходит с платформы, растворяясь в толпе, и вдруг поняла со всей ясностью, с какой не понимала ничего в своей жизни, я не могу без него. Не хочу разбираться в чувствах вдали от него, ведь они давно были ясны, кричали во мне всё это время, просто я боялась им поверить. Боялась, что это благодарность, что это страх одиночества, что это что угодно, только не любовь. Но глядя, как он уходит, я поняла, что это любовь. Настоящая, живая, та самая, ради которой стоит рисковать, ошибаться, начинать заново.
Я не могла уехать, не могла позволить этому расстоянию встать между нами хотя бы ещё на минуту.
— Стойте! — крикнула я проводнице, которая закрывала дверь тамбура. — Мне нужно выйти!
— Девушка, поезд уже тронулся! — воскликнула она, но я уже дёргала ручку двери.
— Пожалуйста! — я почти кричала. — Мне нужно сойти!
Поезд ещё не набрал скорость, двигался медленно, и проводница, увидев моё отчаянное лицо, чертыхнулась и дёрнула стоп-кран. А когда поезд остановился, открыла мне дверь.
— Осторожнее! — крикнула она мне вслед, когда я спрыгнула на перрон, едва не упав.
Чемодан остался в вагоне, но мне было всё равно. Я побежала по платформе, задыхаясь, крича то, чего не кричала никогда в жизни:
— Кирилл! Кирилл!!!
Он не сразу услышал, а может, не поверил своим ушам. Но потом обернулся.
Я остановилась, тяжело дыша. Раскалённый воздух перрона обжигал лёгкие, а Кирилл стоял в нескольких десятках метров и смотрел на меня так, будто увидел призрака. Несколько секунд, а может, целая вечность, где мы просто смотрели друг на друга через это разделяющее нас пространство, и я видела, как в его глазах недоверие сменяется робкой, отчаянной надеждой.
А потом мы одновременно побежали навстречу друг другу.
Я бежала так, как не бегала никогда, не разбирая дороги, и расстояние между нами стремительно таяло.
Он подхватил меня на руки, когда я почти врезалась в него, и мы закружились на месте. Вокруг гудел вокзал, шли люди, объявляли поезда, и всё это стало просто фоном, неважным шумом мира, который больше не имел значения.
— Наташа, — прошептал он мне в волосы, — что случилось? Ты в порядке?
Я отстранилась, взяла его лицо в свои ладони, посмотрела прямо в глаза, те самые глаза, полные боли несколько минут назад, а теперь полные растерянного, недоверчивого счастья.
— Я люблю тебя! — сказала я, и слёзы наконец потекли, но это были не слёзы боли, а слёзы освобождения. — Я поняла это, когда смотрела, как ты уходишь. Я не хочу больше жить без тебя, Кирилл. Не хочу разбираться в чувствах вдали от тебя, потому что они уже здесь, они уже во мне, и они настоящие. Я люблю тебя не из благодарности, не из страха остаться одна. Я люблю тебя, потому что ты есть. Потому что моё сердце выбрало именно тебя, и никакое расстояние этого не изменит.
Кирилл смотрел на меня, и я видела, как по его щеке скатилась слеза. Этот сильный, сдержанный человек, который столько месяцев держал в себе всю свою боль и всю свою любовь, боясь испугать меня напором, плакал прямо здесь, на перроне, не стесняясь никого.
— Я думал, что потерял тебя, — прошептал он, касаясь губами моего виска. — Стоял и смотрел, как уходит поезд, и думал, может, я никогда больше не увижу тебя такой.